Факт родственных отношений ошибка в букве

 

5. Монгольская Персия и семейство Хулагу [847]

В конце XII в., карта Азии, как видно из вышеизложенного, изображалась следующим образом: территория Китая разделялась, с юга, национальной империей Сун, со столицей Нанчу, и с севера, тунгусским царством Джурджит, Жучен, или Цин, со столицей Пекин. На северо-западной части Китая, на территории современных Ордоса и Ганьсу, сформировалось тангутское царство Си-ся, схожее с тибетским. Северо-восточнее Тарима, от Турфана до Куча, жили Тюрки Уйгуры, цивилизованные тюрки, буддистской и несторианской культуры. Чуйский район Иссык-Куля и Кашгарии составляли империю каракитаев, народа монгольской расы и китайской культуры. Трансоксиана и почти весь Иран принадлежали султанам Хорезма, тюркам по расе, мусульманам по религии, арабоперсидской культуры. За ними, остальная часть мусульманской Азии разделялась халифами аббасидами в Багдаде; султанами айюбидами, курдами по расе, арабами по культуре, в Сирии и в Египте; и султанами сельджукидами, тюрками по расе, крайне иранизированными по культуре, в Малой Азии.

Это была оседлая Азия. Дальше, севернее, на сибирско-монгольских рубежах, в степях севернее Гоби, в горах Алтая, Хангая и Кентея, проживало множество племен, оставшихся кочевыми и принадлежавших к трем ветвям алтайской расы: тюркской, монгольской и тунгусской. Несмотря на такое языковое различие, внешний вид большинства кочевников Верхней Азии, ведущих одинаковый образ жизни и находившихся в равных климатических условиях, поражал всех путешественников своей этнической схожестью. Их портретное описание, сделанное Гренаром, нисколько не отличается от описаний Аммьен Марселе на, Рубрука или китайских летописцев: «Они были широколицые, с приплюснутым носом, выступающими скулами, узкими глазами, толстыми губами, редкой бородкой, черными и жесткими волосами, темной кожей, обожженной зноем, ветром и стужей, низкорослые, с коренастым и массивным телом на кривых ногах». Такой портрет Гунна или вечного Монгола сближается, впрочем, с образом Эскимоса или крестьянина наших Коссов, так как жизнь на столь огромных пространствах, где господствуют ветра, зимой стоит лютый мороз, а летом, в течение нескольких недель – несносная жара, обязывает достаточно сильные расы быть такими же узловато и коряво крепкими, каковой является сама противостоящая им природа.

Трудно сказать, где точно располагались эти племена, можно лишь приблизительно локализировать их вероятное месторасположение.

Один из основных тюрко-монгольских народов, найманский, жил, по-видимому, в современном районе Кобдо и Убсу-Нура, между Черным Иртышем и Зайсан-Нуром, с одной стороны, и верхней Селенгой, с другой. «Хотя их имя кажется монгольским (найман означает восемь по-монг.), их титулатура является тюркской, и Найманы могли вполне быть монголизированными Тюрками». [401] Несторианство сделало многих из них своими сторонниками. Джахангу-шай даже нам сообщает, что несторианцы преобладали среди них и что как раз в начале XIII в., наследник их царей, знаменитый Куч-лук, был воспитан в этой религии. [402] Тем не менее, Секретная История показывает, что шаманы распространяли на Найманов столь же значительное влияние, поскольку во время войны они были способны вызывать бурю и стихии. Найманы многое позаимствовали в культуре у своих южных соседей, Уйгуров. В начале XIII в. хранителем Печати и писарем у найманского царя был уйгурский эрудит, именуемый (в кит. транскрипции) Тататуна; уйгурский тюркский язык служил ему языком канцелярии. Разумеется, что Китай (в данном случае Китай Джурджит или Цин) пользовался среди них авторитетом, как это ясно доказывает носимый их царем в эпоху Чингиз-хана, титул тайъан, который сводился к словосочетанию Та-ван, «великий царь» по-китайски. В предыдущем поколении, найманский правитель Инанч-билга, отец нашего тайъана, оставил репутацию грозного предводителя.

Севернее Найманов, на верхнем Енисее, жили Киргизы, тюркские племена, предводители которых носили титул инал и которые, после того как были изгнаны из района верхнего Орхона около 920 года, в результате нападения Киданьцев, больше не играли роли в истории.

Кереиты потенциально оспаривали эту роль у Найманов. [403]

Их точная зона обитания плохо зафиксирована. [404] Многие ориенталисты располагают ее южнее Селенги, на верхнем Орхоне, Туле и Онгкине, на современной территории Саин-нойан. Для других исследователей, Найманы выдвинулись восточнее, до района Каракорум, за которым начиналась кереитская зона. Кереитов обычно рассматривают как Тюрков. «Легенда о монгольском происхождении не уступает им никакого места, и еще трудно сказать, были ли Кереиты Монголами, испытавшими в значительной мере тюркское влияние, или же это были Тюрки в процессе монголизации; во всяком случае, много кереитской титулатуры было тюркской, и Тогрул является скорее тюркским, нежели монгольским, именем». [405]

Кереиты были обращены в несторианство чуть позже тысячного года при обстоятельствах, изложенных древнесирийским летописцем Бар Хебраусом. Кереитский хан, [406] заблудившийся в степи, был спасен появлением святого Сергия. По наущению христианских торговцев, находившихся в стране, он обратился тогда с просьбой к несторианскому митрополиту Мерва в Хорасане, Эбед-жесу, чтобы тот явился сам или же послал священника для крещения его и его племени. Эбеджесу адресовал несторианскому патриарху (Багдада), Иоанну VI (умер в 1011 г.), письмо, датируемое 1009 г. и цитируемое Бар Хебраусом, в котором говорится, что 200 000 Тюрков Кереитов были крещены вместе с их ханом. [407] В XII веке, члены кереитской правящей семьи продолжали носить христианские имена, что должно было, на Западе, являться одним из источников легенды о «Священнике-Иоанне»; другой источник относился к негусам Эфиопии. [408]

За два поколения до эпохи Чингиз-хана, их хан, которого звали Магдуз, (т.е. Маркус) Вуйурук, стремился, по-видимому, к гегемонии в восточной части пустыни Гоби, соперничая с Татарами и, разумеется, с цинскими правителями Пекина. Но, побежденный Татарами, он был выдан ими Цинам и пригвожден к деревянному ослу. Его вдове удалось отомстить за него, организовав убийство татарского хана. После Маркуса осталось два сына, Кураджагуз Сиракус, также с христианским именем, и Гур-хан. Кураджагуз сменил отца. После смерти Кураджагуза, его сын и преемник Тогрул взошел, в свою очередь, на ханский трон. Он должен был бороться против своего дяди Гур-хана, которому, при поддержке Инан-ча, правителя Найманов, удалось изгнать его из страны на некоторое время. Но, в конечном счете, Тогрул одержал верх в этом противоборстве и, в свою очередь, изгнал Гур-хана благодаря поддержке монгольского правителя Есугея, отца Чингиз-хана. [409]

В 1199 г., когда Тогрул разобьет Татар при содействии и в пользу цинского двора Пекина, он станет на короткое время самым мощным властелином Монголии. Пекинский двор закрепит власть кереитского правителя, даровав ему китайский титул правителя: ван, и именно под своим двойным королевским титулом, китайским и тюркским, ван-хан, он будет известен в истории. Чингиз-хан, мы это вскоре увидим, начинал как клиент и вассал этого принца.

Севернее Кереитов, по нижнему течению Селенги, южнее Байкала, жили Меркиты, тюркской или монгольской расы, среди которых, следуя этой истории, мы найдем христианские элементы. [410] Еще севернее Меркитов, к западу от Байкала, жили Ойрады или Ойраты, монгольской расы (по-монгольски: Конфедераты). [411]

На северном краю Маньчжурии, в «кармане» между Аргуном и Амуром, и по сей день населяемым Солонами, тунгузской расы, жили их предки, Солоны. Южнее, на южном берегу Керулена, в направлении к Буин-нору, вплоть до Хингана, кочевали Татары, которых Пельо считает не тунгусами (как утверждали долгое время), а «вероятнее всего, монголо-язычными». Татары, в форме конфедерации то «Девяти Татар» (Токуз Татар), то «Тридцати Татар» (Отуз Татар), были уже отмечены в тюркских записях Кошо Цай-дама, в VIII веке, в эпоху, когда они уже населяли, вероятно, район нижнего Керулена. [412]

Грозные воины, Татары XII в., слыли одними из самых диких народов той эпохи. Со стороны Маньчжурии, они составляли серьезную угрозу сино-тунгусскому царству Цин. В целях захвата их с тыла, с северо-западной стороны, цинский двор Пекина будет покровительствовать начинаниям Чингиз-хана.

Собственные Монголы, в историческом и узком смысле слова, [413] среди которых должен был появиться Чингиз-хан, кочевали на северо-востоке современной внешней Монголии, между Оно-ном и Керуленом. Как видим, история регистрирует существование народов, говорящих вероятнее или же вернее всего на монгольских языках, намного раньше возникновения племен, которые с появлением Чингиз-хана должны были дать свое название всей группе, так же, как и в случае с тюркскими народами, которых мы рассматривали раньше, чем возникнут, собственно говоря, Тукю. Именно так предлагается причислять к монголо-язычным народам Сян-пи – III в., Жуан-жуаней и Эфталитов – V в., Аваров Европы (VI-IX вв.) и признаться, что Кидане, игравшие столь значительную роль с VIII по XII в., говорили на монгольском диалекте, хотя еще сильно палатализованном под воздействием тунгусских языков. [414]

Несмотря на то, что многие из этих «прото-монгольских» народов обладали большой властью, ни один из них не запечатлел себя так на мировом уровне, как это сделали, собственно говоря, Монголы или Монголы – Чингизханиды.

Согласно монгольским легендам, собранным Рашид ад-Дином, монгольский народ, когда-то давно побежденный Тюрками, должен был спрятаться в горах Еркене-кун. В эпоху, которую персидские историки стараются расположить около IX в., предки Монголов снова спустились с Еркене-куна на равнины Селенги и Онона. Те же самые легенды рассказывают нам о мифической прародительнице Алан-коа, которая, после смерти своего супруга, Добун-мергана, зачала от луча света, дав рождение Нирунам, предкам Монголов, среди которых Бодончар, предок Чингиз-хана в восьмом поколении.

В XII в. собственно Монголы были разделены на множество улусов; слово это, как отмечает Владимирцов, обозначает одновременно племя и маленькую нацию. [415]

Эти независимые племена воевали между собой, не говоря об их вражде с соседями, особенно с Татарами. Семья, из которой должен был выйти Чингиз-хан, принадлежала клану (омук) Борджигин и, среди Борджигин, под-клану (ясун) Кийат. Впоследствии, после триумфа Чингиз-хана, должны были привыкнуть разделять монгольские племена на две категории, согласно тому, принадлежали они или нет Кийат. Первые формировали категорию Нирун, сынов света, чистых, вторые – категорию Дурлукин, считавшуюся менее важной по происхождению. К Нирун причисляли Тайджигот, Тайитши-ут или Тайджиут [416] (которые, по-видимому, жили немного в стороне от главной части нации, ближе к северу, восточнее Байкала), Урууд и Манкуд, Джаджират или Джуирад, Барулас или Барлас, Баарин, Дор-бан (сегодня Дорбот), Салджигут или Салджиут, и Кадажин, Ката-жин или Катакин. К Дурлукин относили Арулат или Арлад, Байаут, Королас или Корлас, Сулдус, Икирас и Конгират, Онгират, Конкурат или Конград, эти последние кочевали, повидимому, ближе к юго-востоку, со стороны южного Хингана, рядом с татарской землей. [417] Племя Джалаиров, причисляемое к Монголам и которое ориентировочно располагают либо к югу от слияния Хилок и Селенги, либо ближе к Онону, было, возможно, тюркским племенем, поставленным в вассальную зависимость Монголами и ассимилированным ими в эпоху легендарного монгольского героя Кайду. [418]

С точки зрения их образа жизни, монгольские племена конца XII в. могли быть теоретически разделены на пастушеские племена со стороны степи и на племена охотников и рыболовов со стороны леса. Следует отметить, в самом деле, что на этих монголо-сибирских рубежах, все жизненно необходимое имущество Монголов перевозилось на лошадях, между степной (и вскоре пустынной) зоной на юге и лесной зоной на севере. Гренар полагает, что вначале Монголы представлялись не как степная раса, но как народ лесистых гор. «Их лесное происхождение распознается по их широкому использованию деревянных повозок. И по сегодняшний день, Монголы, в отличие от степных Казахов, пользуются деревянными бочонками вместо кожаных бурдюков». Степные племена, в особенности кочевники, периодически перебирались в горы в поисках пастбищ. На стоянках они ставили свои войлочные палатки, которые мы назовем (неправильно, впрочем) юртами. Лесные племена жили в берестяных шалашах.

Бартольд и Владимирцов различали во главе пастушеских племен – более богатых – очень влиятельную аристократию, предводители которых носили титулы багадур или баатур (богатыря) и найон (начальника), или же титулы сетчен или сетсен (мудреца по-монгольски) и билга (мудреца, по-тюркски) и тай-тси или тайши (принца, кит. титул). «Главная забота этой знати багадуров и найонов, пишет Владимирцов – заключалась в том, чтобы отыскать пастбищные территории нутук и обеспечить себя нужным количеством клиентов и рабов для ухода за своими стадами и палатками». [419]

Этой аристократии подчинились другие социальные классы: воины или верные люди в высшей степени свободные нокуд, заурядные люди или класс простолюдинов (караешу, арад), наконец, рабы богул. В эту последнюю категорию входили не только личные рабы, но и побежденные племена, которые, став вассалами или слугами у победивших племен, ухаживали за их скотом, оказывали им помощь на войне, и т.д. Русские монголоведы Бартольд и Владимирцов считают, что у племен лесных охотников (хоинигроен) аристократия не должна была занимать столь важного места, как у степных кочевников-скотоводов (кеерун ирген). Согласно этим ученым, лесные племена находились под особенным воздействием шаманов. Шаманы, когда они соединяли, полагает Владимирцов, правящую власть со своими магическими силами, принимали титул (баки) или (баги); мы увидим, что в эпоху Чингиз-хана, предводители (Ойрат) и (Маркит), действительно, носили этот титул. [420]

Во всяком случае, у всех тюрко-монгольских народов важную роль играли шаманы или колдуны (кам) на древнетюркском, (бога) и (шаман) по-монгольски, (шан-ман) в кит. транскрипции (тонгус-ютчен). [421]

Мы увидим роль шамана (Коктчу) в основании империи Чингизханидов.

В действительности, разделение на пастухов и лесников было гораздо менее абсолютным, чем представляется этой номенклатурой. Среди чистых Монголов (Тайджиут), к примеру, причислялись к лесным охотникам, тогда как Чингиз-хан вышел из племени пастухов. С другой стороны, все эти Тюрко-Монголы выступали по-разному в качестве охотников; лесники, на своих деревянных или костяных санях, [422] охотились до середины зимы на соболя и сибирскую белку, которыми торговали; скотоводы ловили арканом или стреляли из лука в антилопу или лань на бескрайней степи. «Степная аристократия» охотилась с соколом. В зависимости от условий кочевого существования, клан мог перейти от одного образа жизни к другому. В молодые годы, будущий Чингиз-хан, лишенный своими агнатами отцовского стада, будет вынужден, вместе с матерью и братьями, вести скудную жизнь охотника и рыболова, прежде чем восстановить свое имущество в лошадях и овцах.

В общем, лесные племена представляются более дикими, имеющими связь с цивилизованной жизнью только через кочевников. Эти последние, напротив, извлекали пользу от соседства с Уйгурами центральной части Гоби, Киданями Лиа-хо или Джурджитами Пекина. У них не было городов, но в ходе перегонов скота в горы, стойбища формировались по группам (по аилам) войлочные юрты (жер) ставились на колесные перевозки (караутай терген, казак-тегрен), группируясь, таким образом, в круги (курийер) или во временные агломерации, набросок будущих городов. [423]

Этнографы отмечают прогрессивный переход от бедной хижины лесного Монгола к (жер) или войлочной юрте кочевника, легко разбираемой и собираемой, которая должна была стать у Великих хановчингизидов XIII в. настоящим странствующим дворцом, просторным и уютным, украшенным мехами и коврами. Но, после упадка Монголов, в современную эпоху, жер оскудел: в наши дни, у него больше нет дымохода, который в XIII в. предназначался для удаления дыма и проветривания. [424]

Наконец, разделение монгольской расы на лесных охотников и степных пастухов-кочевников отмечается в существовании двух больших категорий палаток: 1. Жер (неправильно названной юртой), только что описанная нами круглая войлочная палатка с множеством деревянных шестов и реек, которая указывает на народ, живущий в контакте с лесной зоной; 2. Шерстяная палатка, широкая и низкая, мвайкхан, более легкая в изготовлении для кочевников, живущих в безлесной степи. Добавим, что в эпоху Чингизханидов, войлочные палатки часто ставили на повозки, что облегчало их перевозку, по крайней мере, на равнине, и делало возможным, как мы только что видели, перемещение настоящих «городов-кочевников», «транспортирование», утраченное с тех пор. [425]

В общем, все же ясно, что по отношению к IX в., состояние Монголии в XII веке уже пришло в упадок. Тукю и особенно Уйгуры, во времена их господства на Орхоне, начали развивать там земледельческие центры: [426] эти попытки прекратились после киргизского господства, начиная с 840 года, и страна возвратилась к степной жизни. Надписи Тукю или Уйгуров Орхона оставляют у нас, впрочем, впечатление об относительной цивилизации, которую история Чингиз-хана нам не позволяет больше обнаружить. [427]

Захват страны Киргизами в 840 г. задушило сирийско-согдианскую культуру, введенную Манихейцами. Изгнание Киргизов в 920 г. оставило страну в анархии. Уйгуры, как мы видели, отбросили перспективу возвращения на Орхон. Та малая часть цивилизации, что просачивалась еще в те края, исходила от тех же самых Уйгуров, расположившихся южнее, в Бешбалыке (Кучене) и в Тур-фане; таким же образом доходила и несторианская пропаганда, но, как показывает повествование Рубрука, само это несторианство низошло в Монголии до уровня шаманизма, оспаривая у него доверие предводителей.

Традиция упоминает, что раньше, возможно до XII в., среди собственно Монголов происходит первая попытка формирования организованной нации (улус-ирген). Монгольский предводитель по имени Кайду прославился, разбив соперничающее племя Джелаир, и начал группировать в свое подданство определенное число семей из различных племен. Первым, кто осмелился противостоять могущественным джурджитским правителям, цинским правителям, хозяевам Северного Китая, был как раз таки его правнук Кабул, уже награжденный царским титулом (Кабул-хана) и даже, посмертно, императорским титулом (Кабул-кагана) в Секретной Истории. [428]

Монгольская легенда показывает его вначале вассалом Цинов, принятом в Пекине цинским императором, с которым он вел себя как дикарь в цивилизованной стране. Он вначале ошеломляет этого принца своим ненасытным аппетитом и жаждой, а затем, будучи пьяным, тянет монарха за бороду. Тот прощает его и, уходя, щедро одаривает. Но их отношения вскоре портятся. Кабул-хан, взятый в плен Динами, убегает от них, убив офицеров, преследовавших его. Возможно, что эти истории являются фабулой борьбы, которую Цины должны были вести против кочевников Монголии в 1135-1139 гг., борьбы, в ходе которой цинский генерал Ху шаху, продвинувшись в степь, был разбит «Мон-ку», в результате чего в 1147 г. двор Пекина был вынужден заключить мир, даруя Монголам стада быков и баранов, а также определенное количество зерна. Китайско-джурджитс-кие источники называют монгольского предводителя, добившегося этих условий – Нгао-ло ро-ки-ли; согласно Пельо, это имя могло бы, несомненно, быть восстановлено в Ого богила. [429] Бартольд попытался приблизить это имя к имени Кутула-кагана, четвертого сына Кабула и известного персонажа в монгольской традиции. [430]

Кутула-каган (отметим этот термин кагана или императора, хотя, несомненно, здесь он присужден посмертно, в период написания Секретной Истории, около 1240 г.) также является легендарным героем. «Его голос гремел, словно гром в горах, своими руками, как медвежьими лапами, он ломал человека надвое с такой легкостью, как ломают стрелу. Зимними ночами он ложился спать голым, рядом с пылающим костром из больших деревьев, и не чувствовал ни искр, ни головешек, падавших на его тело, а проснувшись, принимал свои ожоги за укусы насекомых». [431]

Но, наряду с такими невероятными чертами, традиция также передает, что один из братьев Окин-баркак, и один из его двоюродных братьев, Амбакай, попадают в плен к Татарам, которые выдают их Цинам, а те пригвождают их к деревянному ослу, «именно так казнят восставших кочевников», и Кутула, чтобы отомстить за них, идет грабить цинскую территорию. Китайские летописи также нам сообщают, что в 1161 г., после опустошений, учиненных Монголами, пинский император отправил против них экспедицию. Со своей стороны, монгольская традиция рассказывает о разгроме Монголов в сражении, данном объединившимися в коалицию Цинами и Татарами, вблизи Буир-нора. По-видимому, двор Пекина, для того, чтобы разбить монгольскую силу, действительно обратился к Татарам, и их объединенные армии достигли своей цели. Фактически, Джучи и Алтан, сын Кутулы, не обладают никаким реальным царством, хотя Секретная История, заботясь о династической преемственности, присуждает еще иногда Алтану титул кагана. Первое монгольское царство, разрушенное Цинами и Татарами, исчезло, чтобы уступить место раздроблению племен, кланов и подкланов.

Традиция Чингизханидов, это, правда, связывает отца Чингизхана, Есугея, с потомственной линией бывших царей. Он является сыном Бартан-баатура, который сам является вторым сыном Кабул-кагана. Бартольд скептически высказывается по поводу такой генеалогии, но возможно, что он ошибается, так как свидетельство Секретной Истории Юань-ши и Рашид ед-Дина, вряд ли может быть полностью выдумано. Очевидно лишь то, что Есугей никогда не выступал в роли кагана, ни даже хана, но только как предводитель клана Кийат, со скромным титулом баатур или багадур. Он воюет, как и все его близкие, против Татар, ставших наследственными врагами Монголов. Его похождения изображают нам доблестного предводителя клана, не более того. Он помогает одному из кереитских претендентов, Тогрулу, одержать вверх над своим соперником, Гур-ханом, дядей Тогрула, что в свою очередь поможет позднее Чингиз-хану обрести драгоценную дружбу. Он крадет у меркитского предводителя его молодую жену, Елун, на которой он женится и которая станет матерью Темуджина, нашего Чиниз-хана. Еще при жизни, он обручит молодого Темуджина с дочерью конгиратского предводителя (так как Монголы являются экзогамами). Около 1167 г. Татарам удастся отравить Есугея во время обеда в степи.

Старший сын Есугея, Темуджин, который в будущем станет Чингиз-ханом, родился около 1155 г. «на правом берегу Онона, в районе Дулун-Болдаг, [432] на современной русской территории, примерно на долготе 115° по Гринвичу». [433] Нам известны некоторые черты его портрета, благодаря китайцу Мин Хону и Персу Джуяджани: высокий рост, крепкое телосложение, широкий лоб, «кошачьи глаза» и, в конце жизни, длинная борода. Перипетии его молодости, сопротивляемость, как лютой стуже, так и самому удушливому зною, неслыханная выносливость, безразличие, как к ранениям, так и к плохому обращению при поражении, отступлении или взятии в плен, дают нам представление о его необычайной жизненной силе. Тело, с юношеского возраста приученное к самым суровым лишениям, дух, с самого рождения закаленный испытаниями, должны были сделать из него железного человека, поразившего мир.

Когда, примерно в двенадцатилетнем возрасте, он потерял отца (около 1167 г.), его клан, считая его слишком слабым, отказался ему подчиняться. Несмотря на энергию его матери, Елун-еке, последние приверженцы его отца уходят от него и уводят с собой стада. [434] Разграбленный таким образом своими агнатами, юноша остается со своей матерью, с тремя братьями, Кассаром, [435] Катчиуном и Темуже, и с двумя сводными братьями (сыновьями от другой жены), Бектером и Белгутаем. Эта маленькая группа людей, доведенная до нищеты, была вынуждена вести скудную жизнь охотников и рыболовов со стороны гор Кентей, называемых в то время горами Бурган Калдум, на истоках Онона. На место и в ущерб Темуджина, руководство Борджигина было взято на себя предводителями тайитшиутского клана Таркутай Кирилтугом [436] и его братом Тодойан-Гиртэ, сыном Амбагая, и которые, стало быть, сами принадлежали, и это можно утверждать с уверенностью, к потомкам монгольского хана Кайду, лишенного царства после катастрофы 1161 г.

В то же время, в горах Кентей, Темуджин со своими братьями жили охотой и рыбной ловлей. Его сводный брат Бектер крадет у него жаворонка и рыбу. С помощью своего младшего брата, Кассара, он убивает Бектера стрелами. Такое суровое существование делало молодого человека и его брата Кассара выносливыми и отважными. Тайитшиаутский предводитель Таргутай Кирилтуг забеспокоился и загрустил из-за такой жизнестойкости, так как считал их умершими от нищеты. Он вновь посылает к Темуджину в леса горы Кентей, берет его в плен и надевает на него шейную колодку. Темуджин убегает, благодаря содействию сулдусского предводителя Сор-ган-Шира и сыновей последнего, Тшилаута и Тшимбая, которых мы встретим позже; хороший лучник, со своим братом Кассаром, который стрелял из лука еще лучше, он начал восстанавливать домашние дела. «У него теперь было девять лошадей!» Восемь из них были украдены степными бродягами. Он их восстанавливает благодаря помощи молодого Боортчу (или Богортчу), сына арулатского предводителя, который, с тех пор, становится его самым верным лейтенантом, в ожидании великих дел, когда он проявит себя как один из его лучших генералов. Выйдя, таким образом, из нищеты, он попросит у конгиратского предводителя Дай-Сетчена руки его дочери, молодой Бортэ, обещанной ему с детства. [437] Дай-Сетчен ее отдает ему в жены, а в приданное – шубу из черных соболей. Чуть позже, он перевел свой лагерь от истоков Онона к истокам Керулена.

С соболиными мехами Темуджин отправился к Туре, выразить свое почтение и поклониться могущественному правителю Кереитов, Тогрулу (около 1175 г.?). Тогрул, помня о том, что сам когда-то был спасен отцом Темуджина, встретил молодого человека с благосклонностью и принял его в свое подчинение. Тогрул и Темуджин стали с тех пор союзниками, хотя второй, разумеется, определенно оставался вассалом первого. Эта зависимость четко отмечена в титуле «хан, мой отец», с которым Темуджин обращается к кереитскому правителю в своем знаменитом апострофе, цитируемом ниже.

Чуть позже, Темуджину, застигнутому врасплох бандой Меркитов, возглавляемой их предводителем Токта-баки, [438] удается скрыться (у горы Буркан-калдум), или Кентей, только лишь оставив у них в плену свою жену Бортэ. [439]

Темуджин, для борьбы с похитителями, принимает помощь от другого монгольского предводителя его возраста, Джамука, из племени джаджират, а также от кереитского правителя Тогрула. Втроем, они разбивают Меркитов на Буура, притоке Селенги, и освобождают пленницу. Она вновь занимает почетное место в доме, и чуть позже рожает ему мальчика, и Темуджин никогда не хотел проверять, действительно ли Джучи – официально считавшийся их самым старшим сыном – был его сыном или же он был рожден от одного из похитителей-меркитов (в данном случае меркит Тчилжербоко). Однако это негласное подозрение по поводу рождения Джучи могло в дальнейшем помешать предводителю «старшей ветви» или скорее его потомкам играть первую роль в делах последователей Чингизханидов.

Тем временем, Темуджин и Джамука, хотя и стали анда, братьями по клятве, вскоре ссорятся. Каждый из них надеялся выгодно заполучить древнее монгольское царство, провозгласить себя ханом.

Секретная История рассказывает, как после совместного полуторагодовалого кочевания со стороны Коргунаг джубура [440] на Ононе, они разделяются на том месте, где последний монгольский хан Кутула праздновал свое избрание, что, несомненно, пробудило амбиции двух молодых предводителей. Темуджин отправляется располагать свой лагерь к горе, Джамука – к реке. «На склонах горы, скажет Джамука, палатки коноводов; на берегу реки – пастбище для пастухов овец». Бартольд и Владимирцов незамедлительно делают вывод, что Темуджина поддерживали всадники, «степная аристократия», а Джамуку – бедные пастухи, простонародье (карачу). [441]

Далее, Секретная История нам сообщает, что Джамука «любил нововведения и не соблюдал традиции». Владимирцов отсюда заключает, что он был представителем объединения схожего с демократическим, в то время как Чингиз-хан мог бы представлять знатных людей, что является в высшей степени рискованной интерпретацией. Но какова бы ни была классификация двух русских ученых, после разделения между Темуджином и Джамукой, за первым последовали «люди клана Джелаир, клана Кийат, клана Баарин», а также к нему присоединились самые высшие представители монгольской аристократии, его дядя со стороны отца Даа-гитай отчигин и старшая ветвь потомков знаменитого Кабул-кагана [442] с Сатча-баки, правнуком и представителем клана Джоркин, названного выше, [443] и с Алтан-отчигином, сыном Даагитай отчигина, другими словами, сами наследники двух последних монгольских правителей. Владимирцов, интерпретируя отрывок из Секретной Истории, полагает, что между двумя претендентами на новое царство, эти представители древнего царства предпочли Темуджина, поскольку считали, что он строже придерживался традиций и был более послушным, тогда как неспокойный и новаторский характер Джамуки их волновал. По причинам уместности, несомненно, Алтан, законный наследник древнего царства, отказался от титула хана и не без колебания перевел голоса того, что можно было бы назвать легитимным объединением, на Темуджина, который и был избран. [444] Алтан и Сатча-баки были первыми, кто провозгласил Темуджина ханом, то есть правителем – царем собственно Монголов – это избрание предшествовало лет на десять избранию того же самого Темуджина в 1206 г. в качестве верховного хана или императора всех тюрко-монгольских наций Верхней Азии. Как царь, Темуджин взял имя Тчингиз-хан, из которого наша традиция сделала Чингиз-хан, имя, точное значение которого еще дискутируется среди монголоведов». [445]

Наряду с политическими расчетами, и служа им прикрытием, определенный религиозный фактор, несомненно, посодействовал этому избранию. Несколько раньше, бааринский предводитель Кортчи уже заявил: «Небо (Тангри) приказало, чтобы Темуджин был нашим ханом. Это мне открыл Дух, и я вам это открываю». Такого же порядка и так называемое «пророчество Мукали». Как-то раз, когда Темуджин ставил свой лагерь в Коргунак Джубуре, джелаир Мукали напомнил ему, что на том же самом месте, под тем же деревом, когда-то танцевал и веселился Кутула, последний монгольский предводитель, носивший титул хана, в празднование своего восхождения на трон. «С тех пор, для Монголов наступят тяжелые дни, и среди них больше не будет хана. Но Вечное Синее Небо не забудет свой народ, семью Кутулы. Среди Монголов поднимется герой, который станет грозным ханом и отомстит их обидчикам…». [446]

Независимо от религиозной атмосферы, которые эти тексты позволяют предположить, избрание Чингиз-хана представляется как выбор предводителя войны и охоты. Присяга "избранников» Чингиз-хана – Алтана, Кутчара и Сатча-баки – так, как ее представляет Секретная История, показательна: «Мы решили провозгласить тебя ханом. В сражении, мы выступим в авангарде; если мы захватим женщин и девочек, то мы их тебе отдадим. Мы пойдем на охоту в первом ряду; если мы настреляем дичи, то мы ее тебе отдадим». [447]

Тот, кто мог бы и должен был бы опасаться такой новой власти, был правитель Кереитов Тогрул, который должен был бы видеть, как его вчерашний вассал становится ему равным. Но, являясь ограниченным, нерешительным, посредственным предводителем, Тогрул не понял важности события. К тому же новый Чингиз-хан позаботился о том, чтобы предстать как никогда верным и скрупулезным вассалом. Добавим, и это, несомненно, являлось для Тогрула успокаивающим обстоятельством, что Чингиз-хан был еще далек от того, чтобы реализовать единство, собственно говоря, Монголов. Перед ним, выступая против него, находился его соперник, Джамука со своими сторонниками. Наконец, у кереитского правителя были те же самые внешние враги, что и у Чингиз-хана.

Мы видели, что один из верных людей Чингиз-хана, джелаир Мукали, [448] который подтолкнул его, чтобы тот провозгласил себя ханом, сделал это, по свидетельству Секретной Истории, напомнив ему старую вендетту Монголов против Татар. Именно Татары выдали двух членов древней монгольской царской семьи для позорной казни Цинам; именно Татары, объединившись в коалицию с Цинами, разрушили в 1161 г. первое монгольское царство; наконец, именно Татары предательски отравили Есугея, отца Чингиз-хана, предложив ему, во время дружеского обеда в степи, отравленную пищу: «Ты будешь ханом, о Темуджин, чтобы отомстить за нас нашим врагам, Татарам, и ты превознесешь славу Монголов!» Ожидаемый случай представился. Татары, кажется, в прошлом взяли верх над Монголами только с помощью цинского двора Пекина. Но, став после этой победы хозяевами восточного Гоби, они не переставали тревожить границы цинского царства. Двор Пекина, расстроив свою систему союзов, решил укрепиться и направить против них кереитс-кого правителя Тогрула. Как верный вассал, Чингиз-хан сопровождал того в этой войне, будучи счастлив иметь, таким образом, возможность отомстить потомственному врагу. Окруженные Цинами с юго-востока, Кереитами и Чингиз-ханом с северо-запада, Татары Буир-нора были жестоко разбиты. Кереитский правитель и Чингиз-хан, рассказывает нам Секретная История, продвигаясь вдоль реки Улджа, убили татарского предводителя Мегуджин сеулту (около 1198 г.). Двор Пекина вознаграждает Тогрула, даруя ему китайский титул вана (царя или принца), откуда и имя Ван-хан, под которым, руководствуясь историей, мы будем его отныне обозначать. Чингиз-хан получил также китайский титул, но намного более скромный, и это доказывает, что к этому времени двор Пекина видел еще в нем только безвестного вассала Кереитов.

Именно после этой кампании, полагает Владимирцов, Чингиз-хан наказал многих монгольских принцев, потомков древнего царского дома, которые отказались следовать за ним за Ван-ханом против татар. Сата-баки, правнук великого Кабула и предводитель клана журки или журкин, и два других принца, Тайчу и Бури-боко, были казнены. В своей знаменитой жалобе Ван-хану Завоеватель будет утверждать, что якобы пожертвовал злопамятности Кереитов «этих горячо любимых братьев». На самом деле, он должен был быть очень рад найти столь подходящий повод, для того, чтобы избавиться от представителей того, что можно было бы назвать «монгольским легитимизмом».

Если придерживаться официальной истории Чингизханидов, то союз Чингиз-хана и Ван-хана особенно был выгоден последнему. Кажется, во всяком случае, что если вначале протекция Ван-хана позволила Чингиз-хану избежать своих врагов, то монгольский герой вскоре должен был даже оказать своему сюзерену аналогичные услуги. В плохо установленную дату, [449] Ван-хан был лишен владения своим собственным братом, Ерке-кара, [450] которого поддерживал Инанч-билга, правитель Найманов. [451]

Он убежал на юго-запад, к р. Чу, к каракитаям, у которых тщетно просил вмешательства. Поссорившись с Гурханом, или правителем каракитаев, он убого скитался по Гоби. В результате, совершенно отчаявшись, он просит убежища у Чингиз-хана. Тот приводит в порядок его маленький голодный отряд и помогает ему получить обратно кереитскую страну. В дальнейшем, завоеватель должен будет это ему напомнить на своем грубом и примитивном языке: «Обессиленный голодом, ты шел вперед, подобно гаснущему огню. Я дал тебе баранов, лошадей, имущество. Ты был тощим. За пятнадцать дней, я тебя снова откормил». Другой брат Ван-хана, Джагам-бу, [452] искал убежища со стороны Цинской империи. Чингиз-хан вернул к нему брата, отправив отряд для защиты его от Меркитов, которые подстерегали его на переправе. «И вот вторая услуга, которую я тебе оказал», мог еще сказать Чингиз-хан Ван-хану. [453]

Так, согласно все той же традиции Чингиз-ханидов, пусть даже и однобокой, но уж очень точной для того, чтобы не скрывать достоверных фактов, Ван-хан показывал себя временами довольно неблагодарным за все эти услуги. Он нарушал, как ему вздумается, пакт военного союза. Не поставив в известность Чингиз-хана, он предпринял успешный набег против Меркитов, вынудил их предводителя Токто бежать через устье Селенги до юго-восточного берега Байкала (в страну Баргу, Баргуджин или Буркуджин из Секретной Истории), убил одного из сыновей Токто, взял в плен другого, захватил большое число пленных, скот и трофеи, из которых – все так же нарушая военные договора – он ничего не дал Чингиз-хану. Чингиз-хан, как верный вассал, все-таки последовал за Ван-ханом, когда тот позвал его в совместную экспедицию против Найманов. Случай, впрочем, казался подходящим. После смерти найманского правителя Инанча-билга, разногласия – из-за спора за обладание одной сожительницей – вспыхнули между двумя сыновьями, Тайбука, Тайбога или Байбука, более известным под китайским титулом тай-ван или тайан, по-монгольски – тайан, и Буйуругом. Тайан правил над кланами равнины, то есть, вероятно, со стороны озер провинции Кобдо, а Буйуруг – в горных районах, ближе к Алтаю. Под прикрытием такого разделения, Ван-хан и Чингиз-хан отправились опустошать владения Буйуруга. Тот отступил к реке Урунгу. Они преследуют его, сообщает нам Секретная История, до озера Кизил-баш – имеется, конечно же, в виду оз. Улунгур, куда впадает Урунгу, – где тот, в конце концов, гибнет (Однако согласно Рашид ед-Дина, и это подтверждается Юань-ши, он находит пристанище на берегу верхнего Енисея, в киргизской стране). Но, в следующую зиму, найманский генерал Коксегу (или Коксеу) Сабраг, один из лейтенантов Буйуруга, внезапно контратаковал двух союзников. [454]

Шок был очень сильным. За ночь Ван-хан свернул лагерь, не предупредив Чингиз-хана, который должен был в одиночку совершить рискованное отступление. Несмотря на такое предательство, Чингиз-хан, если верить официальной истории Чингизханидов, сохранял лояльность по отношению к своему сюзерену. Найманы пришли в свою очередь грабить кереитскую страну и одного за другим обратили в бегство брата (Джагамбу) и сына (Сангун) Ван-хана, а этот последний обратился с жалобой к союзнику, которого раньше оскорбил. Чингиз-хан незамедлительно отправил к нему своих «четырех великих воинов» (дорбен килууд), а именно: Бо-орчу, Мукали, Борокул, и Чилаун, которые в последний момент спасли Сангуна, прогнали Найманов с кереитской земли и забрали назад захваченный скот. [455]

Кассар, брат Чингиз-хана, завершил кампанию большой победой над Найманами.

После этой войны, согласно Юань-ши, [456] Чингиз-хан и Ван-хан совместно выступили против Тайитшиутов, которые были побеждены на верхнем Ононе. Получится так, что близкий враг Чингиз-хана, преследующий его с детства, тайитшиутскии предводитель Таркутай-кирилтуг погибнет от руки доблестного Чилауна. [457]

Затем, по хронологии Юань-ши, следует коалиция, или скорее заговор различных кланов, напуганных поражением Найманов и Тайитшиутов. В нее входили Катакины, Салджиуты, Дорбены, остатки Татар и Конгиратов. Дай-Сетчен разгромил союзников вблизи озера Буйур. Позднее, в своем знаменитом поэтическом послании к Ван-хану, завоеватель намекал, без сомнения, именно на этот поход: «Подобно соколу, я взлетел на гору и перелетел через озеро Буйур; я взял для тебя журавлей с голубыми лапками и пепельным оперением, т.е. Дорбенов и Татар; переправившись затем через озеро Коло, я еще взял для тебя журавлей с голубыми лапками, т.е. Катакинов, Салджиутов и Конгиратов. [458]

Если Ван-хан был официально самым могущественным принцем Монголии, его власть имела хрупкое основание. Его предали внутри своей же семьи. Мы видели, что он должен был вырвать кереитский трон у своего дяди Гурхана, затем оспаривать его у своего брата Еркекара. Юань-ши добавляет, что после победы над только что упомянутой нами коалицией, Ван-хана чуть было не свергнул с престола другой его брат, Джагамбу, который, видя свой заговор раскрытым, укрылся у Найманов. [459]

Монголия была тогда в полном возбуждении. Против гегемонии, которую силились совместно установить Ван-хан и Чингиз-хан, джаджиратский предводитель Джамука формирует контр-лигу. Неспокойный и грозный противник, ему удалось сгруппировать вокруг себя не только предводителей чисто монгольских кланов, восставших против Чингиз-хана, – своих же Джаджиратов, Тайит- шиутов, Конгиратов, Икирасов, Корласов, Дорбенов, Катакинов и Салджиутов, но также и Меркитов, Киратов, Найманов и Татар. Во время большой ассамблеи, проведенной в 1201 г. в Алкуи-булаа, на берегах Аргуна (нижнее течение Керулена), он провозгласил себя через эту новую конфедерацию Гурханом «вселенским ханом», т.е. императором Монголии.

Таким образом, монгольская империя была на путях становления. Оставалось только узнать, в пользу которого из двух соперников, Чингиз-хана или Джамуки, она должна была установиться. В этом соперничестве, на стороне Чингиз-хана был политический дух, самообладание, искусное применение права в свою пользу и, в начале, поддержка, тогда еще решительная, кереитского Ван-хана. Джамука кажется, обладал примечательной предприимчивостью, но возможно немного несогласованной, беспокойным характером, чувством интриги. Хотя, по крайней мере, если верить источникам Чингизханидов – Джамука был малонадежным союзником и без колебаний грабил племена собственного объединения. В противоположность этому, Чингиз-хан представлялся для тех, кто свято верил в него, неколебимо верным покровителем.

Именно Ван-хан нарушил равновесие между ними. Он пришел на подмогу Чингиз-хану, отправился вместе с ним против Джамуки в Койтан, [460] несмотря на бурю, вызванную ойратскими и най-манскими колдунами, и заставил его отступить к нижнему Аргуну. Согласно Владимирцову, вслед за этим походом имеет место последняя кампания Чингиз-хана против Тайишиутов, его вражеских братьев, а также знаменитый эпизод «самопожертвования Джелме»: Чингиз-хан, отброшенный после первой атаки, даже раненный, получает помощь верного Джелме, который высасывает свернутую кровь из его раны. Каков бы ни был хронологический порядок этих походов, еще столь неопределенный, Чингиз-хан, в конце концов, разбивает Тайитшиутов, истребляет огромное количество, а оставшихся в живых насильно подчиняет себе, восстановив, таким образом, единство клана борджигинов. Один молодой тайитшиут, или скорее есут, воин, который, выстрелив из лука, сразил лошадь Чингиз-хана, ожидая своей казни. Чингиз-хан его простил. Под именем Джебе «стрела», непогрешимый лучник станет одним из лучших капитанов Чингизханидов. [461]

Вместе со своим славным компаньоном, Суботаем, он будет самым знаменитым стратегом монгольской эпопеи. [462]

Таким образом, Чингиз-хан смог оплатить по счету давним врагам Монголов, убийцам его отца, Татарам – Чаган-Татар и Алтчи Татар. Для того чтобы лучше проводить операции, он запретил индивидуальный грабеж. Татары, побежденные, были истреблены в больших количествах, а те, кто выжил, были распределены по монгольским племенам (1202 год). Чингиз-хан лично присвоил себе двух красивых Татарок, Ессуи и Ессуган. Три монгольских принца, родственники Чингиз-хана, Алтан, представитель знатной ветви древней монгольской царской семьи, Кутула, сын старого монгольского хана Кутшар, и Дааритай, дядя Чингиз-хана по отцовской линии, нарушили порядок, грабя для самих себя. В итоге у них отобрали добычу. Алтан и Кутшар, даже Дааритай, начали тогда отделяться от Завоевателя и мы увидим, что вскоре они присоединятся к своим врагам – Татарам, и жившим восточнее их, на р. Нонни – Солонам, и должны были признать себя платящими дань.

После разгрома Татар, – Юань-ши показывает нам Токта, правителя Меркитов, вернувшегося из Забайкалья (из страны Баргу, на юго-восточном побережье Байкала), где он должен был прятаться и вновь атаковать Чингиз-хана, который разбивает его. [463] Затем, все также в порядке фактов, предложенных Юань-ши, Токта объединяется с найманским анти-правителем Буйугуга, под знаменем которого также воссоединяются остатки Дорбенов, Татар, Катакинов и Салджиутов. Эта новая коалиция ведет борьбу против сил, объединенных Ван-ханом и Чингиз-ханом, в серии горных выпадов и контрвыпадов, среди снежных бурь, вызванных, по сообщениям Юань-ши, найманскими колдунами. Если топография, как и хронология всех этих походов сомнительна, то они дают нам представление о чрезвычайно мобильных ордах. Они перемещались в ходе их стычек от одного края Монголии до другого, от Большого Алтая до Хингана. Они, соединившись для сезонного похода или для оказания помощи, растворялись после провала, как и после удачного набега. И каждый клан вновь обретал свободу. Один только Чингиз-хан, среди этих правителей со слабыми притязаниями и несогласованными действиями, составлял незыблемую опору, но не от того, что он заранее замыслил четкую программу своих завоеваний, а, несомненно, потому, что его сильная личность позволяла ему выгодно использовать это состояние непрерывной войны.

До этих пор, хотя Ван-хан в некоторой мере и неправильно поступал в отношении Чингиз-хана, тот был всегда ему предан. Считая, что он безупречно выполнял свои обязанности вассала, монгольский герой попросил для своего сына Джучи руки принцессы Чаурбаки, [464] дочери кереитского правителя. Отказ Ван-хана, сообщает нам Секретная История, глубоко ранила героя.

Кереитский правитель, несомненно, ошибся, не усмотрев в своем клиенте соперника и не убрав его, когда того провозгласили ханом, около 1196 г. Когда у Ван-хана начали возникать подозрения, было уже слишком поздно. Возможно, что он догадывался о чем-то, судя по некоторым приписываемым ему размышлениям; уже пожилой, седовласый, он желал уйти на покой закончить свои дни в мире, но был доведен до разлада своим собственным сыном, Илка или Нилка, более известным под своим китайским титулом цзин-кин, по-монг. Сангин. [465]

Сангин советовал Ван-хану, своему отцу, поддержать Джамуку против Чингиз-хана. Он был лично связан с этим же Джамукой, который, по его наущению, после краха своего эфемерного царства, укрылся при кереитском дворе. Согласный с Сангином, Джамука возбуждал недоверие Ван-хана к своему могучему вассалу, обвиняя последнего в подготовке измены. Так говорил он Ван-хану: «Я – жаворонок, живущий на одном и том же месте, как в хорошее, так и в плохое время года. Чингиз-хан же – дикий гусь, убегающий зимой». [466]

В то же время, Алтан, законный наследник древних монгольских ханов, безутешный от того, что царство оказалось в руках выскочки, также пришел к Ван-хану, и также подбивал его на войну против старого союзника.

В 1203 г. между Чингиз-ханом и Кереитами произошел разрыв. Он стал решающим поворотом в жизни монгольского героя. Если до сих пор ему отводилась роль блестящего помощника в отношении Ван-хана, то теперь он вел борьбу за себя одного и за первое место.

Кереиты, по наущению Сангина попытались избавиться от Чингиз-хана, вначале заманив его на притворную встречу по примирению, а затем, когда ловушка была обнаружена, организовав внезапную атаку, чтобы застать его врасплох. Два пастуха, Кишлик и Ба-дай, услышав кереитского генерала Еке-черен, который рассказывал своим о готовящемся, помчались предупредить об этом Чингиз-хана. Тот (облагородив их впоследствии) [467] срочно предпринял военные меры. Сначала он отступил, сообщает нам Секретная История, близ высот Маондур, где он оставил маленький пост. Затем, на следующий день, отступил еще глубже, близ горы, которую Юань-ши называет «А-лан» или «Нга-лан», Охссон, по Рашид ед-Дину, «Халалджин-алт», Хуасинт «Халагун-ола», и которая в Секретной Истории именуется «Калакалджит-елет». В данном случае это один из отрогов горной цепи Хинган, вблизи источника Халха-гол. [468]

Хотя и вовремя предупрежденный своими фуражирами (людьми Алчидай-найона) о приближении врага, Чингиз-хан разыграл там, несомненно, самую тяжелую партию своей карьеры. Столкновение было ужасным. Лейтенанты Чингиз-хана, старый Джурче-дай найон, предводитель клана урууд, и Куилдар-сетчен, предводитель клана мангкуд, творили чудеса. Куилдар поклялся совершить подвиг и совершил его, воздвигнув свой туг, свое знамя, на кургане позади врага, после того как он прошел сквозь вражеские ряды. Джуртчедай ранил стрелой в лицо кереитского Сангина. Но перед численным преимуществом Кереитов, Чингиз-хан, за ночь, отдалился от поля битвы. Его третий сын, Угэдэй, не явился на поверку, так же как и два из его самых преданных лейтенанта, Боочу и Борокул. Они присоединились, в конце концов, к Борокулу, держа в своих руках, на своей лошади, Угэдэя, раненного стрелой в шею.

При виде этого, сообщает Секретная История, железный человек пролил слезы. [469]

Чингиз-хан, в состоянии явного меньшинства, отступил вдоль Халка-гола, [470] в направлении Буиг-нора и южного Далай-нора, «близ озера Тон-хо», сообщает китайская летопись Юань-ши. [471] В устье Халха-гола на Буир-норе жило племя Конгиратов, из которого происходила жена Чингиз-хана. Тот обратился к ее родственникам и добился их присоединения.

Именно из этого района Буир-нора и Далай-нора [472] Чингиз-хан доставляет Ван-хану устное сообщение, восстановленное или резюмированное большинством наших источников и в котором он пытался смутить своего старого сюзерена, напомнив ему о годах дружбы и обо всех оказанных услугах. [473] Он собирался, как он говорил, снова войти в милость (но по выражению Сангина, усыпить бдительность Ван-хана.) Он называл Ван-хана своим отцом «хан ет-чиге», констатируя, что всегда скрупулезно исполнял свои обязанности вассала. Его верноподданный характер, его забота о соблюдении права, странно утверждаются в различных вариантах этого известного отрывка. В том же самом духе он напоминал Алтану, этому потомку древних монгольских ханов, что если он, Чингиз-хан, принял ханство, то это произошло по назначению того же самого Алтана, потому что Алтан и другие представители старших ветвей сами для себя отказались от царства. [474] Это сообщение в виде поэмы, облаченное в эпическую и лирическую форму, являлось юридическим актом, свидетельствующим о человеческой и союзнической корректности монгольского предводителя по отношению к своему бывшему сюзерену. Признаемся, что с политической точки зрения, Ван-хан, который разгадал слишком поздно яркую личность своего бывшего вассала, поступил опрометчиво, беря под защиту начинания этого сильного человека. Но, разорвав союз без веского повода, предательски атаковав Чингиз-хана, он давал тому право действовать таким же образом. И в этой игре, старый кереитский царь, слабовольный, нерешительный, слабый, подлый, разодранный своим окружением, рискующий, если он не пойдет до конца, вызвать мятеж своего сына Сангина, был неспособен вести борьбу против Чингиз-хана.

Пока что, все же, Чингиз-хан, оставленный частью своих людей после его поражения на Калакалджителет, проводил самые тягостные часы своего правления. В состоянии полного численного меньшинства, он был вынужден отступить далеко к северу, со стороны Сибири, брошенной на крайнюю границу монгольской страны, к рубежам современного Забайкалья. Он отступил с горсткой верных людей «к истоку реки Тура, на юге Читы», [475] рядом с маленьким прудом Балджуна, грязную воду которого он вынужден был пить. [476]

Он провел на Балджуна лето 1203 г. Его приверженцы, разделив с ним эти горькие часы, «Балджуинцы», были впоследствии блестяще вознаграждены.

Однако, еще один раз, коалиция, сформированная против Чингиз-хана, распалась сама собой, потому что эти непостоянные кочевники предусматривали только сезонные военные договоры. По Рашид ед-Дину, многие монгольские предводители, которые из ненависти к Чингиз-хану, доверились Ван-хану – Дааритай, Кучар, Алтан, Джамука – организовали заговор с целью убийства кереитского правителя. Вовремя предупрежденный, Ван-хан напал на них и отобрал их вещи, пока они убегали. Джамука, Кучар и Алтан спрятались у найманов, Дааритай подчинился Чингиз-хану.

Положение было намного для него улучшено, когда осенью 1203 г. он выступил с маршем от Балджуна к Онону для перехода в наступление. Он использовал своего брата Кассара, семья которого попала во власть Кереитов, чтобы усыпить ложными сообщениями бдительность Ван-хана. Убежденный его заверениями, Ван-хан принялся за мирные переговоры, отправив с этой целью Чингиз-хану «кровь в бычьем роге» для употребления в принятии клятвы. В то же время, Чингиз-хан, в результате хорошо засекреченного перехода, напал на Кереитскую армию, которая была совершенно застигнута врасплох и разбросана. Эта битва, которая по Секретной Истории имела место в Джеджеерцндуре (гора Че-че юун-ту, по Юань ши), [477] без сомнения между истоками Тулы и истоками Керулена, [478] обеспечила окончательный триумф Чингизхана. Ван-хан Тогрул и его сын, Сангин, обратились в бегство на запад. Прибыв в найманскую страну, Ван-хан был убит найманским офицером по имени Корисубачи, который его не узнал. [479] Его голова была отправлена Тайану, и мать Тайана, Гурбесу, совершила жертвоприношение духу мертвого перед этим мрачным трофеем и «была музыка в его честь». Что касается Сангина, то он пересек Гоби, вел некоторое время разбойную жизнь на границах царства Си-Ся, около Етсин-гола, затем, возможно, со стороны Цайдама и, в конце концов, был непонятным образом убит в Куче, у Уйгуров. [480]

Кереитский народ подчинился Чингиз-хану и отныне служил ему верой и правдой. Чингиз-хан, из предосторожности, все же разбросал кереитские подразделения по различным монгольским кланам для их слияния. Он проявил особенное почтение к людям Джагамбула (брат Ван-хана), потому что он сам женился на дочери этого принца, именуемой Ибака-баки, [481] и его самый младший сын Толуй взял в жены другую дочь Джагамбу, принцессу Соргактани (которая сыграет, как мы увидим, значительную роль в семье Чингизханидов).

После того, как Чингиз-хан подчинил Кереитов, единственная независимая власть, которая еще держалась в Монголии, принадлежала Найманам и их царю или Тайану. Или скорее, в это время конца 1203 г., пока Чингиз-хан становился хозяином восточной Монголии, Тайан продолжал владеть западной Монголией. Инстинктивно, все побежденные в предыдущих войнах, все непокоренные враги Чингиз-хана, стали группироваться вокруг Тайана: джаджиратский предводитель Джамука, меркитский предводитель Токта-баки, [482] ойратский предводитель Кутулга-баки, не говоря о частях разбитых племен, Дорбен, Катакин, Тайан, Онгют, даже клан восставших Кереитов. Все готовились к войне с Чингиз-ханом. Чтобы напасть на него с тыла, Тайан стремился получить помощь Онгютов, Тюрков, обосновавшихся вокруг Токто, к северу от современной китайской провинции Шанси, на севере современного Суей-юаня, как пограничников в счет Цинской империи и которые, между прочим, были несторианцами. Но онгютский предводитель Алакуча-тегин, привлеченный таким образом осуществить диверсию против Чингиз-хана, поспешил предупредить монгольского завоевателя, с которым, с той поры, он был заодно. [483]

Прежде чем отправиться на войну против Найманов, Чингиз-хан издал, сообщает Секретная История, различные указы с целью организации монгольской армии и монгольского государства (см. ниже, в особенности то, что сказано об охране, кашике). [484]

Затем, приняв решение предупредить наступление Найманов, он созывает Курултай или ассамблею своих людей весной 1204 г. вблизи реки, которую Юань-ши называет Те-май-кай, в Темейенкере, сообщает Секретная История. Большинство военных предводителей полагало, что лошади были слишком истощены в это время года, и что нужно было отложить операции на осень. Молодой сводный брат Чингиз-хана, Белгутай и их дядя Отчигин-найон были за внезапное нападение, чтобы использовать преимущество внезапности. Чингиз-хан оценил их рвение по достоинству, и приблизился к найманской стране, но если по сообщениям одних источников, таких как Юань ши, можно представить, что он сразу же начал вражеские действия, то по другим, можно предположить, что на самом деле он вторгся в найманскую страну только осенью. Тайан со своими союзниками, Джамукой, Токта-баки, Кутула-баки, – со всеми найманскими, джад-жиратскими, меркитскими и ойратскими силами – пошел, как нам сообщает об этом Юань-ши, навстречу Монголам, от Алтая к Хан-гаю. Однако, встретив монгольские авангарды, он ненамного продвинется на этом пути, по крайней мере, если верить Абулгази, который считает, что сражение имело место вблизи реки Алтая – Алтай-су – и если искать эту Алтай-су рядом с р. Кобдо, к примеру, как этого хочет Алберт Германн, недалеко от оз. Кобдо, или Кара-Уссу. [485]

Тайан рассчитывал отступить к массиву Алтая, чтобы измотать монгольскую армию долгими маршами и затем застать ее врасплох в каком-нибудь ущелье. Его лейтенант Курису-баши постыдил его за такую осторожность: ведь старый найманский правитель, его отец Инанч-билга, никогда не показывал врагу ни свою спину, ни круп своей лошади! Пришедший в ярость от оскорбления, Тайан приказал идти в атаку.

Столкновение было ужасным. Кассар, брат Чингиз-хана, командующий монгольским центром, проявил себя умелым полководцем. К вечеру, Монголы были победителями. Тайан, тяжело раненный, был унесен своими людьми на высоту. Здесь, повествование Секретной истории принимает тон эпопеи. «Кто те, спрашивает Тайан у своих верноподданных, кто преследует нас как волки преследуют стадо?» – «Это, отвечает Джамука, четыре охотничьи собаки моего брата Темуджина; кормятся они человечьим мясом и привязаны на железную цепь; черепа у них из бронзы, зубы заточены об скалу, языки словно мечи, сердце – из железа. Вместо плеток у них гнутые сабли; жажду они утоляют росой и несутся вскачь с ветром; в сражениях они пожирают человечью плоть. Вот они сейчас спущены с цепи, с пеной у рта, они веселятся. Эти четыре собаки – это Джебе, Хубилай, Джелме, Суботай!» Тайан спрашивает опять: «Кто видится сзади, похожий на стремительно приближающегося голодного сокола?» – Это мой анда Темуджин, одетый в железный камзол. Ты говорил, что покажись Монгол, ты сожрешь его как ягненка, не оставив ни кусочка. А теперь…!» [486]

Напрасно последние верноподданные, продолжает монгольское повествование, спрашивали у Тайана, что они должны были делать. Тот уже умирал. Напрасно, чтобы оживить его, Курису-баши кричал ему, что его жены и мать Гурбесу [487] ждали его в палатке. Обессиленный потерей крови, Тайан оставался лежать на земле. Тогда его последние верноподданные, во главе с Корису-баши, вновь спустились, чтобы умереть в бою. Чингиз-хан, восхищаясь их безнадежным мужеством, хотел пощадить их, но они отказались сдаться, и были все убиты. Кучлуку, [488] сын Тайана, с частью своих людей, очевидно, смог спастись бегством в сторону Иртыша. За исключением этих изгнанников, основная часть найманского народа должна была подчиниться Чингиз-хану.

Меркитский предводитель Токта-баки последовал за Кучлугом в его бегстве. [489] Помощник меркитского предводителя, Дайир Уссун, подчинился самопроизвольно и отдал в жены Чингиз-хану свою дочь, прекрасную Кулан. Эпизод, рассказанный Секретной Историей, связанный с молодым монгольским офицером Найа, ведущим Кулан к Чингиз-хану через разграбленную мародерами страну, странным образом разоблачает наивную грубость обычаев того времени. [490]

Юань-ши уверяет нас, что найманский принц Буйуруг, брат Ван-хана, участвовал еще в походах вместе с Кучлугом, Токта-баки и Джамукой, со стороны верхнего Иртыша, около озера Зайсан и гор Улуг-таг, т.е. около горных массивов, сформированных сибирским Алтаем, Тарбагатаем и горами Чингиз. Все четверо умерли один за другим. Буйуруг был застигнут врасплох на охоте вблизи гор Улуг-таг эскадронами чингизидов и убит (в 1206 г.), согласно Юань-ши. [491]

В 1208 г., осенью, [492] Чингиз-хан лично выступил с маршем на верхний Иртыш, чтобы покончить с последними «мятежниками». При переходе, он получил подчинение ойратского предводителя Кутука-баки, который, будучи не в состоянии оказывать сопротивление, присоединился к нему и служил ему направляющим. Кучлуг и Токта, атакованные на берегах Иртыша, были полностью разбиты. Токта погиб в бою. Кучлугу удалось спастись бегством, и он смог добраться до империи каракитаев, где мы его вновь найдем. Что касается джаджиратского предводителя Джамуки, который вел жизнь искателя приключений во главе банды изгнанников, ставших грабителями, то он был выдан своими людьми Чингиз-хану. Если Д. Охссоп полагает, что это событие имело место сразу же после поражения и смерти Тайана, в 1204 г., то Рашид ад-Дин его не датирует. Напротив, Владимирцов, следуя порядку Секретной Истории, считает, что Джамука был взят в плен после смерти Токта, которая была в 1208 г., помня о том, что они были анда, братьями по клятве, Чингиз-хан умертвил его как принца, без кровопролития. «Это было милостью, отмечает Владимирцов, так как, по убеждениям шаманов, душа человека живет в его крови». Что же до традиции, изложенной Рашид ад-Дином, то она кажется неправдоподобной: по ней, Алчидай, племянник Чингиз-хана, которому тот доверил охрану – или казнь – Джамуки, подверг своего пленника пытке, отрезав ему поочередно все конечности. Отметим, что Джамука, человек, вставший антицезарем против Чингиз-хана, в конце концов, показал себя таким же подлецом, как и интриганом. После того, как он вовлек Кереитов и Найманов в войну против своего соперника, он дважды подряд дезертировал до начала военных действий, оставив в час сражения сперва Ван-хана, а чуть позже – Тайана. Этот личный противник завоевателя уступал ему как своим характером, так и как воин.

Последние банды меркитов были разбиты немного позднее монгольским полководцем Суботаем. [493]

Наконец, и Киргизы верхнего Енисея (Танну Ола и район Минусинска) подчинились без боя с 1207 г.

Вся Монголия была подчинена. Знамя Чингиз-хана, белое знамя с девятью языками пламени, станет флагом всех Тюрко-Монголов.

Уместно заметить, что во время поражения Найманов, в 1204 г., хранитель печати Тайана, Уйгур Тататона, попав в руки Монголов, перешел на службу к Чингиз-хану. [494]

Таким образом, при Завоевателе образовался зародыш монгольской канцелярии с уйгурскими «кабинетами».

Чингиз-хан не стал ждать последних актов повиновения или казни для того, чтобы официально закрепить свою власть в племенах. Весной 1206 г., он собрал вблизи истоков Онона на большой ассамблее или курултае [495] всех уже подчиненных Тюрко-Монголов, в данном случае кочевников современной внешней Монголии. По этому случаю он был провозглашен всеми монгольскими и тюркскими племенами высшим ханом, или, как переводит Секретная История, каганом или кааном согласно старой титулатуре Жуан-жуанов в V в., перешедшей с тех пор ко всем наследственным хозяевам Монголии, Тукю VI в. и Уйгурам VIII в. [496]

Это тот самый титул, который западные путешественники, Плано Карпини, Рубрук, Марко Поло, Одорик де Порденон выражают словосочетанием «великий хан».

После падения Уйгуров в 840 г., империя степей практически находилась в упадочном состоянии. Чингиз-хан, объявленный высшим ханом «всех тех, кто живет в войлочных палатках», заявлял, что эта старая империя, поочередно находившаяся во власти предков Тюрков (Хун-ну), затем предков Монголов (Жуан-жуаней и Эфталитов), затем заново Тюрков (Тукю и Уйгуров), была окончательно восстановлена в пользу Монголов. Тюрки, как и Монголы, были, таким образом, включены в новую монгольскую нацию (монгол улус, монголджин улус) и отныне именно под этим именем Монголов будут известны победители и побежденные, Кереиты и Найманы, как и Борджигины, «все поколения, живущие в войлочных палатках», и именно этим именем они будут отныне прославляться. [497]

Плохо известная часть этого курултая 1206 г. была проведена шаманом Кокчу, также называемым Таб-тангри. [498]

Отец Кокчу, старый Мунглик, или Мунлик, сыграл значительную роль в жизни Чингиз-хана, женившись в итоге на его матери, вдове Елун-еке. [499]

Кокчу, магические силы которого были окружены суеверным страхом – он поднимался на небо на сером в яблоках коне и беседовал с духами – объявил на курултае, что Вечное Синее Небо признавало Чингиз-хана как универсального кагана. На это небесное признание новый император ссылался как на основу своей власти. Он именовался каганом (или точнее кааном), повинуясь власти, порядку и могуществу вечного неба (монгка тангри – йин кутчун-дур) и этот протокол мы найдем у его последователей, например, на печати его внука, Великого хана Гуйюка, писавшего папе Иннокентию VI. [500]

Особенным культом, отмечает Владимирцов, было наделено знамя (туг) Чингиз-хана, Белое знамя с девятью хвостами яка. [501]

Шаман Коктчу помог Чингиз-хану установить «религиозные» основы его власти. Явно считая себя неприкосновенным, ввиду своих магических сил, а также из-за положения его отца Мунглика в императорской семье, он вскоре повел себя заносчиво, стремясь, своим сверхъестественным престижем, управлять императором и империей. Он поссорился с Кассаром, братом Чингиз-хана. Чтобы потерять своего врага, он объявил хану странным образом тенденциозное откровение: «Дух мне открыл повеление Вечного Неба. Сначала будет править Темуджин, а после него это будет Кассар. Если ты не устранишь Кассара, то будешь в опасности!». Эти речи, действительно, пробудили подозрение в душе Чингизхана, который арестовал своего брата, лишив его шапки и пояса, знаков отличия военачальника. Вдова Елун-еке, узнав об этом, поспешила на помощь Кассару, и освободила его, а затем, обнажив свои груди, в патетическом порыве, описанном Секретной Историей, восклицала: «Вот груди, вскормившие вас. Какое же преступление совершил Кассар, что ты хочешь погубить свою собственную плоть? Ты, Темуджин, ты сосал эту грудь, а твои братья Катчиун и Отчигин сосали ту. Один лишь Кассар сосал их обе. У Темуджина дух, а у Кассара сила, и это лучший лучник. Каждый раз, когда племена восставали, его лук и стрелы их обуздывали. Теперь, когда враги истреблены, он стал не нужен!» [502]

Чингиз-хан, сконфуженный, вернул Кассару его титулы и знаки отличия, и довольствовался лишь тем, что отобрал у него некоторых из его людей. Но шаман, тем не менее продолжал воздействовать на императорскую семью. Теперь он взялся за самого младшего брата Чингиз-хана, за Темуже Отчигина, оскорбив его при всех. Мудрая Бортэ, жена Чингиз-хана, предупредила последнего. «Если при твоей жизни можно оскорблять твоих братьев, то после твоей смерти народ восстанет против твоих детей!». На этот раз Чингиз-хан понял и позволил Темуже избавиться от колдуна. Сцена была короткой. Несколько дней спустя, когда Коктчу приехал со своим отцом Мунгликом в гости к Чингиз-хану, Темуже схватил шамана за горло. Чингиз-хан приказал им выйти наружу, чтобы там выяснять свои отношения. Как только Коктчу вышел из императорской палатки, три охранника, снятых с поста Темуже, с молчаливого согласия Чингиз-хана, переломили ему позвоночник, «не пролив ни капли крови». Мунглик, понимая, что его сын был мертв, не шелохнулся: «Я служил тебе, о каган, намного раньше твоего восшествия на престол, я буду продолжать тебе служить…». Чингиз-хан назначил, как баки на место Коктчу, «на белом коне и в белом одеянии», Узун, самого старого члена племени Баарин, который был великим, заслуживающим уважения, шаманом. [503]

Так началась на поляне, под двумя войлочными палатками, ссора духовенства и империи, между колдуном и великим ханом. Но она быстро разрешилась после того, как великий хан умело сломил карьеру колдуна.

Устранение шамана Коктчу не помешало новой империи чингизидов опираться на религиозную основу, на старый тюрко-монгольский анимизм, более или менее вобравший в себя китайские элементы и элементы маздеизма. Божеством, эманацией которого является великий хан, остается Тангри, обожествленное небо или бог неба, сходный в некоторых отношениях с китайским Тьеном, не говоря уже о воздействии иранского Хормузда. [504]

Все последователи Чингиз-хана, пока они не будут полностью синизированы на Дальнем Востоке, полностью исламизированы в Туркестане, в Персии и в России, будут выдавать себя за представителей Тангри на земле, их приказание будет его приказанием, восстание против них будет восстанием против него.

Чингиз-хан и сам каким-то особенным образом преклонялся божеству, находившемуся на горе Буркан Калдун, на современной Кентей, на истоках Онона. Когда, в начале своей карьеры, он убежал, благодаря быстроте своего коня, от Меркитов, которые забрали его жену Бортэ, то он укрылся именно там. Сразу же после этого он совершил паломничество, взойдя на гору; после того, как в знак повиновения, по монгольскому обычаю, он снял шапку и набросил ремень на плечи, он девять раз преклонил колени и осуществил ритуальное жертвенное возлияние кумыса, ферментированного кобыльего молока, которое являлось спиртным напитком кочевников. Позднее, прежде чем предпринять великую «национальную» войну против Цинской империи Пекина, он вновь совершил паломничество в Буркан калдун и, приняв ту же смиренную позу, с ремнем на плечах, произнес: «О Вечный Тангри, я вооружен, чтобы отомстить за кровь моих предков, которых Цины заставили умереть с позором. Если ты одобряешь меня, то дай мне в помощь свою силу». Так заставляет говорить его Рашид ед-Дин, и другие источники нам показывают его, накануне этой кампании, закрытым в течение трех дней в своей палатке, один с Духом, в то время как вокруг народ умоляет Небо: «Тангри! Тангри!». На четвертый день, хан – сила-Неба выходит наконец-то из палатки и объявляет, что Вечный Тангри пообещал ему победу. [505]

Из этой старой анимистической религии с ее культом вершин и источников выйдут предписания, обозначенные как мусульманскими писателями, так и христианскими миссионерами: взойти на вершину священных гор, чтобы приблизиться к Тангри и взывать к нему, сняв шапку и накинув на плечи ремень в знак повиновения, как и перед самим великим ханом; спрятаться, когда оно гремит, то есть когда Тангри выражает свой гнев; не загрязнять источники, населяемые духами, ни водные течения, моясь в них или стирая там одежду (вначале это станет серьезной причиной недоразумений с мусульманским обществом, верным практике омовений).

Отметим, что в своей суеверной боязни Неба и магических формул, Монголы посчитают осмотрительным заполучить помимо своих шаманов и других возможных представителей Божества, то есть всех предводителей культа, способных обладать сверхъестественными Силами – несторианских священников, которых они найдут обосновавшимися у Кереитов и у Онгютов, буддистских монахов Уйгуров и Киданьцев, таоистских кудесников Китая, тибетских лам, францисканских миссионеров, мусульманских мулл. [506]

Их благосклонность в отношении представителей этих различных культов обеспечивало такую же дополнительную страховку в отношении Тангри. Суеверная всеобщая взволнованность создавала, таким образом, всеобщую терпимость. А когда они перестанут быть боязливо суеверными, тогда в Туркестане и в Персии потомки Чингиз-хана сделаются нетерпимыми.

Монгольское государство, основанное на этих принципах, позаимствовало у Тюрков Уйгуров свои инструменты цивилизации: письменность и язык их канцелярии. Мы видели, что в 1203 г., при падении найманского царства, Чингиз-хана взял себе на службу Уйгура Тататонгу, хранителя печати покойного Тайана. Тататонге было поручено обучать сыновей Чингиз-хана писать по-монгольски уйгурской письменностью [507], и в то же время он должен был скреплять подписью официальные акты, прикладывая тамгу или императорскую печать, [508] то, что являлось наброском канцелярии. Начиная с 1206 г., Чингиз-хан наделил функциями великого судьи Чиги-кутуку, Татара, которого он сам и его жена Бортэ в свое время усыновили, когда тот был еще ребенком, и воспитали. Чиги-кутуку было поручено записывать, – разумеется, уйгурской письменностью и на монгольском языке – судебные решения и приговоры, а также распределение населения среди монгольской знати, в «синих тетрадях» (коко-даб-лар), что образовывало одновременно кодекс юриспруденции и, по выражению Пельо, «нечто вроде монгольского Хозьер». [509]

Ясак, буквально регламент, т.е. кодекс или свод постановлений обычного права чингизидов, должен был получить свой первый набросок (или свою императорское признание) на курултае 1206 г. [510]

Через ясак, великий хан «сила Неба» налагает как на гражданское общество, так и на армию (которые, впрочем, смешиваются), строгую дисциплину, желаемую Небом. Это был суровый кодекс: смертная казнь за убийство, серьезную кражу, заранее согласованную ложь, супружескую измену, содомию, колдовство, укрывательство и т.д. Гражданское и военное неповиновение уподоблялось преступлениям общего права, и ясак, будучи одновременно гражданским и административным кодексом, являлся дисциплиной, приемлемой для управления миром. Он был дополнен в том, что касается юриспруденции, изречениями (билик) Чингиз-хана, сегодня утерянными, как и впрочем, сам ясак.

Результаты этой монгольской дисциплины удивляли западных путешественников. Лет через сорок после курултая 1206 г., францисканец Плано Карпини, возвращаясь из Монголии, отмечает: «Татары (т.е. Монголы) повинуются своим предводителям как никакой из народов в мире, в большей даже степени, чем наши священники повинуются своим вышестоящим по званию. Они почитают их безмерно и никогда им не лгут. Между ними нет никаких спорных вопросов, разногласий или убийств. Отмечают лишь малозначительные случаи воровства. Если один из них теряет скотину, то тот, кто ее находит, не только не посмеет присвоить ее себе, но и чаще всего приводит ее владельцу. Их женщины очень целомудренны, даже когда они развлекаются». Если сравнить это картину с той, что изображала анархию монгольской страны накануне завоевания Чингизханидов или с моральным состоянием современного монгольского народа, то видно, как ясак Чингиз-хана коренным образом трансформировал монгольское общество. [511]

На вершине общественного здания возвышалась семья Чингизханидов, или золотая семья (алтын урук), во главе которой стоял великий хан (каган, каан), принцами семьи являлись сыновья великого хана (кобегун). Она владела огромными захваченными территориями так же, как и предки Завоевателя владели своей частью родной степи. С пастбищ (нутук, юрт), признанных за четырьмя сыновьями Чингиз-хана, начались, таким образом, будущие ханства Чингизханидов. Монгольское общество, – а точнее, тюрко-монгольское общество, ведь мы видели, что Чингиз-хан ассимилировал значительное количество тюркских племен Алтая, – оставалось аристократическим по своей организации. Старая «степная аристократия», умело показанная Бартольдом и Владимирцовым, аристократия богатырей (багадур) и предводителей (найон), [512] продолжала обеспечивать командным составом разные социальные классы: воинов и верных, являвшихся в высшей степени свободными людьми (нокур), во множественном числе (нокуд), простолюдинов, образовывавших простой народ (арат, карачу). Наконец, крепостных (унаган богол), относившихся, в принципе, к монгольской расе. Владимирцов различает здесь все элементы феодального общества, эшелоны которого, на различных уровнях иерархии, объединялись между собой наследственной связью личной преданности.

В армии, на различных уровнях военной иерархии, царствовал тот же самый феодальных принцип; та же самая связь личной преданности объединяла командиров десятков (арбан), сотен (джагун), тысяч (минган), десяти тысяч (тумен) солдат. Сотники, тысячники и командующие мириадами были предоставлены большой аристократией (найон). Ниже них, основа армии состояла из маленькой знати свободных людей, которые носили старый тюркский титул – тархан (по-монг. дарган) и имели привилегию сохранять в принципе как свои индивидуальные трофеи, добытые на войне, так и дичь, подстреленную на большой охоте. [513] Впрочем, несколько тарханов, ввиду своей ценности, были возведены в ранг найонов.

Эта армия, «аристократически организованная», как пишет Владимирцов, сама имела свою элиту, личную гвардию великого хана. Гвардия (кашик) состояла из десятка тысяч человек. Солдаты этой гвардии (в единственном числе – кашикту, во множественном числе кашиктан), были теоретически распределены на дневную гвардию (туркак), во множественном числе – (туркаут) и ночную гвардию (кабтаул), во множественном числе (кабтавул) или (кабтаут). [514] К ним надо добавить (кортчин) или лучников «носителей колчанов». «Количество (кабтаут) увеличилось с 800 до 1000, (корчин) – с 400 до 1000, а тургаут насчитывали 1000 человек. Численный состав гвардии в результате достиг 10 000 человек». [515]

В нее могли войти только знатные люди или люди, в высшей степени свободные (тархат, даркат). Простой солдат из гвардии имел превосходство над командиром тысячи человек из остальной армии, и именно из гвардии Чингиз-хан выбирал большую часть своих генералов.

Монгольская армия располагалась, в принципе, по трем направлениям. В соответствии с монгольской ориентацией, то есть лицом к югу: левым флангом (джегун-гар, джаун-гар, джун-гар) [516] на востоке, на первых порах командовал джелаир Мукали. В центре (гол), находившемся под командованием Баарин Найа, молодой Тангут по имени Чаган, которого Чингиз-хан приютил и вырастил как своего сына, командовал тысячами элитных гвардий. Правым флангом – барагун-гар, бараун-гар, барун-гар, [517] командовал Арулат Боортчу, или Богурджи. После смерти Чингиз-хана, монгольская армия достигнет численного состава в 129 000 человек; левый фланг, ввиду военных условий, усилится на 62 000 человек, а правый фланг – на 38 000 человек, остальная часть будет распределена между центром и резервом. [518]

Эта ориентация лицом к югу будет соответствовать целям монгольского наступления, направленного по вееру к разным «южным» странам: захват Китая «с левой стороны», Туркестана и восточного Ирана, с центра, и русской степи «с правой стороны».

Китайские живописцы из школы Чао Монфу замечательно изобразили этого монгольского воина, героя эпопеи, и, читая, как изображает его, после своих путешествий в Монголию, Фернан Гренар, историк Чингиз-хана, мы можем наоборот представить себе, как будто бы разворачиваем полотно этих старых мастеров: «В лагере, сообщает Гренар, солдат носит меховую шапку с наушниками, штаны из войлока и сапоги, шуба у него ниже колен. В бою он надевает кожаный шлем, закрывающий затылок, надевает на себя крепкую и гибкую кирасу из кожаных лакированных черных полосок. Наступательное оружие заключается в двух луках на человека и двух колчанов, кривой сабли, топорика и железной палицы, подвешенной на седло, пики, оснащенной крюком для выбивания всадников из седла, веревки из конского волоса со скользящей петлей». [519]

С монголом надо ассоциировать монгольскую лошадь. Впрочем, они близки друг другу, это дети одной степи, взращенные на одной и той же земле, в одинаковых климатических условиях, привыкшие к одним и тем же упражнениям: монгол, он маленький, коренастый, с крепкими костями, широкоплечий, необычайно выносливый. Его лошадь, тоже маленькая и коренастая, неприглядная, «с крепкой шеей, толстоватыми ногами, густой шерстью, но в том, что касается ее пыла, прочности, выносливости, невозмутимости, твердой поступи, она просто великолепна». [520]

Несомненно, что на заре истории, этот скакун северных кочевников обеспечил превосходство «укротителям индоевропейских лошадей». Ну а в конце античного периода, он уже нёс гуннов к завоеванию Китая и Римской империи. И вот, в середине средних веков, вся эта степная кавалерия вновь рвется к золотым дворцам Пекина, Тауриса и Киева.

О монгольской тактике было много написано. Ее сравнивали с тактикой Фридриха II или Наполеона. Кахун рассматривал ее как результат из ряда вон выходящих гениальных замыслов, возникших однажды на каком-то сверхъестественном военном совете. На самом же деле, монгольская тактика – это усовершенствованная старая тактика Хун-ну и Тукю, извечная тактика кочевников, привыкших к регулярным набегам на приграничные участки полей, засеянных культурами, а также к большим охотничьим облавам в степи. «Днем, говорит Чингиз-хан в соответствии с традицией, надо быть бдительным, как старый волк, ночью, зорким как ворон. В бою, кидаться как сокол на свою жертву». Терпеливая засада в ожидании оленьих стад научила кочевников посылать вперед своих сил линию бесшумных и незаметных разведчиков, миссия которых заключалась в том, чтобы наблюдать, но ни в коем случае не попадаться на глаза дичи или врагу. Использование на охоте сети загонщиков научило их практике охвата фланга (ту-лугма), позволившей им охватывать вражескую армию с двух флангов, как охватывают стадо убегающих в прерии диких животных.

Благодаря своей подвижной кавалерии, кочевники производят впечатление неожиданности и повсеместности, которое, еще до всяких действий, приводит уже противника в замешательство. Если у того еще есть силы и он продолжает стойко держаться, то монгольские эскадроны не настаивают, они распыляются, исчезая, наподобие всем степным расхитителям, рискуя вернуться, как только китайский копейщик, хорезмский мамелюк или венгерский всадник ослабят свою бдительность. Если противник совершит ошибку и начнет преследовать монгольскую кавалерию в ее ложном отступлении, то горе ему: он заблудится, отдалится от своих основных сил, окажется на неведомой опасной территории, попадет в ловушку, где и будет окружен и повален как скот. Легкая монгольская кавалерия помещалась в авангарде и на флангах, и она должна была привести врага в смятение потоком своих стрел, которые страшно опустошали его ряды. Монгол, как когда-то Гунн – это лучник-всадник. Он рожден на лошади и с детства стреляет из лука. Его стреле без промаха удаются выстрелы, поражающие человека на 200, на 400 метров. К своей неуловимой подвижности он добавляет это тактическое превосходство, уникальное для того времени. Уверенные в своем преимуществе, его авангарды часто сменяли друг друга эшелонами, скрывавшимися из вида после каждого «залпа», и только после того, как враг, заманенный довольно далеко, был достаточно деморализован этой стрельбой на расстоянии. Тяжелая монгольская кавалерия, помещенная в центре, стремительно атаковала с саблями, обращая неприятеля в бегство и рубя все подряд. Во всех этих операциях, Монголы превосходно играли на чувстве страха, который внушала их жуткая наружность и смрадный запах, исходивший от них. Появлялись они внезапно, развертывались, заслоняли горизонт, удивительно тихо подкрадывались мелкой рысью, маневрируя без единого крика, только по знакам знаменосцев. Как вдруг, по сигналу атаки, вся эта кавалерия устремлялась вперед с адскими криками. [521]

Будучи хитрыми наследниками охотника, доводящего зверя до полной потерянности, чтобы тот сдался на его милость, признав себя побежденным, Монгол и его лошадь будут охотиться на Китайца, Перса, Русского и Венгра, как они охотились на антилопу или тигра. Своей стрелой, монгольский лучник поражал незащищенного доспехами всадника так же, как если бы он поражал летящего орла. Самые удачные монгольские походы – на Трансоксиану и на Венгрию – будут похожи на огромные облавы, с целью измотать «дичь», свести ее с ума, окружить, доведенную до изнеможения, и увенчать охоту методической резней.

Впрочем, вся эта тактика была умело показана Плано Карпини, проницательным наблюдателем, свидетельство которого представляет для нас особую ценность: «При виде врага, они атакуют, и каждый из них пускает три или четыре стрелы. Если же враг не сломлен, то они отступают к своим, но лишь для того, чтобы увлечь за собой врага и заманить его в заранее заготовленную западню. Если они признают, что вражеская армия сильнее них, то они отдаляются на один-два дня и грабят соседние кантоны… Или же разбивают лагерь где-то на хорошо выбранных позициях и, когда вражеская армия начинает дефилировать, они неожиданно предстают перед взором… Их военные хитрости многочисленны. Первому натиску кавалерии они противопоставляют фронт пленных и иностранных помощников; что касается их главных сил, то они располагаются по правому флангу и по левому флангу для того, чтобы с двух сторон охватить противника, да так умело, что тому кажется, что их намного больше, чем на самом деле. Если противник хорошо обороняется, то они размыкают свои ряды, чтобы открыть ему проход и дать ему вырваться, после чего они бросаются за ним в погоню и убивают столько, сколько смогут. Эта тактика была использована Суботаем против Венгров в 1241 г., в битве при Сайо. Но они как можно реже идут в рукопашную схватку, стараясь только ранить (стрелами) людей и лошадей». Рубрук описывал подобную тактику, говоря о большой монгольской охоте: «Готовясь к охоте, они в большом количестве собираются вокруг тех участков, где знают, что там находятся дикие звери, и потом постепенно сближаются с ними, до тех пор, пока не поймают их как в сеть, чтобы убить их выстрелами из лука».

После того, как Монголия была объединена, Чингиз-хан приступил к завоеванию северного Китая.

Вначале он атаковал царство Си-ся, основанное в Кан-су, в Ала-шане и Ордосе тангутской ордой, тибетской расы и буддистской религии. Как мы видели, под китайским влиянием их культурный уровень поднялся до определенной планки, в частности, на основе китайских знаков у них была развита особая письменность. Начав войну с Си-ся, Монголы впервые направили свои силы против оседлого и цивилизованного народа. Чингиз-хан попробовал таким образом оценить силу своей армии, атаковав самое слабое из трех государств, которые разделяли землю древнего Китая. Более того, по мере захвата территории Си-ся, он брал под контроль дорогу из Китая в Туркестан, одновременно окружая с запада Цинское царство Пекина, традиционного врага Монголов. Разумеется, Монголы, отлично организованные для разрушения вражеских сил в открытом поле, были достаточно неопытными, когда дело касалось взятия укрепленных городов. Это явно проявится в их походе против Цинов. Уже это было видно в их экспедициях в Си-ся, где, в различные периоды (1205-1207 гг., 1209 г.), Чингиз-хан опустошал страну, но не смог захватить тангутские столицы, Нин-ся и Ланьчжоу. Правитель Сися – Ли Нганюан (1206-1211 гг.), временно спас свой трон, признав себя плательщиком дани, но в 1209 г. Чингиз-хан вернулся еще раз и осадил Чан-нин, нынешний Нин-ся, который он попытался захватить, отведя течение Хуанхэ. Однако эти работы по преграждению плотиной были слишком тяжелы для Монголов и наводнение пошло не в нужном им направлении. Царь Ли Нганюан вновь приобрел мир, отдав Чингиз-хану в жены одну из своих дочерей (1209 г.) [522]

После того, как Си-ся было сведено к вассальной зависимости, Чингиз-хан повернулся против Джурджитского царства, то есть против тунгусов северного Китая, так называемой Цинской империи. Мы видели огромную территорию этого государства, которое охватывало Маньчжурию и северный Китай: Хань и Хуай с главной столицей, Пекином, и второстепенными столицами, Татин в Жело-ле, Лю-йан, Татон в Шанси, и Кайфонфу в Хунани. Мы также видели, что Чингиз-хан, в молодости, вместе с Кереитами, воевал в счет двора Пекина против Татар. Поэтому он был клиентом, вассалом Цинов, которые платили ему как наемнику и наградили его за заслуги скромным китайским титулом. Но Цинский царь Матаку (1189-1208 гг.), который мог бы напомнить ему об этой вассальской связи, тем временем умер. Чингиз-хан воспользовался приходом к власти его преемника Чонхея (1209-1213 гг.), чтобы с презрением нарушить верность. Цинский посланник хотел, чтобы Чингиз-хан, как вассал, на коленях встретил извещение о восшествии на престол своего хозяина. Завоеватель вспылил: «Достоин ли такой глупец как Чонхей царского престола и должен ли я позориться перед ним?» и он «плюнул в сторону юга». Чонхей и в самом деле был неудачником, без авторитета, без престижа, неспособный, игрушка в руках его собственных генералов. В данном случае, как это произошло в хорезмийской империи, сильный повелитель, каким был Чингиз-хан, имел шанс, что перед ним оказались жалкие или сверх меры хвастливые противники.

Северные границы Великой Стены со стороны Монголии на севере провинции Шаньси охранялись союзными тюрками в пользу цинов, Тюрками Онгютами, которые проповедовали несгорианское христианство. [523]

Мы знаем, что в противоборстве между монгольскими племенами предводитель онгютов Алакуш тегин, начиная с 1204 г., встал на сторону Чингиз-хана. Преданность династии Алакуша была весьма эффективной в борьбе Завоевателя против Цинов, что помогло ему открыть ворота вторжения, когда онгюты сделали для него доступными приграничные подступы, которые они охраняли (1211).Чингиз-хан отблагодарил онгютов, выдав одну из своих дочерей – Алагай баки за Пояохо, сына Алакуша. [524]

Чингиз-хан превратил борьбу монголов против цинов в национальную войну. [525]

В торжественной обстановке он обратился к Тенгри, вспомнив бывших монгольских ханов, посаженных на кол и пригвожденных джурджитами к деревянным козлам. «О, Вечное Небо! Я еще недостаточно вооружен, чтобы отомстить за пролитую кровь моих близких, братьев моего отца Окинбаркаки и Амбагая, которых цины подлым образом умертвили. Если ты одобряешь меня, окажи мне помощь свыше!» В то же время Чингиз-хан представлял себя, как мститель за бывших правителей Пекина, киданей, когда-то ограбленных цинами. В свою очередь кидане с рвением встали на сторону Чингиз-хана. Один из принцев – Юлю Лиуко из последнего царского клана Юелю, возглавил мятеж в пользу Чингиз-хана в бывшей стране киданей Люохо (юго-запад Маньчжурии) (1212). Мы знаем, что кидане говорили на монгольском языке. Безусловно, между ними и Чингиз-ханом установилась расовая солидарность в борьбе против тунгусской династии Пекина. Чингиз-хан принял клятву верности от Юелю Лиуко и послал ему в помощь армию под командованием найона Джебе. В январе 1213 года Джебе помог Лиуко отнять Лиюань у цинов и сделал его «правителем Люо» в бывшем царстве его предков, поставив его под сюзеренитет монголов. До самой своей смерти (1220), этот потомок бывших правителей киданей проявил себя самым преданным вассалом монгольского императора. Границы цинов, таким образом, оказались разорванными, как на северо-востоке, так и на северо-западе, как со стороны киданей, так и со стороны монголов.

Война Чингиз-хана против цинов, начатая в 1211 г., продолжилась, с короткими передышками, до самой его кончины (1227) и закончилась только с приходом его преемника (1234). Дело в том, что если монголы с их мобильной кавалерией отличались тем, что грабили села и незащищенные города, у них достаточно долгое время не хватало умения захватывать укрепленные поселения, возводимые китайскими инженерами. К тому же они вели войну в Китае, словно находясь в степи, совершая последовательно разбойничьи набеги, после которых уходили с добычей, оставляя после себя цинов, которые вновь возвращались в города, восстанавливали их из руин, заделывали пробоины, укрепляли форпосты, несмотря на то, что в период войны монгольские военачальники были вынуждены дважды и трижды завоевывать одни и те же города. Наконец, монголы на своих степных просторах, были приучены окончательно завершать военные действия путем уничтожения противника или массовой высылкой или всеобщим сбором под Белым Стягом. В оседлых странах, особенно в густонаселенных китайских муравейниках, убийства ничего не решали, так как всегда кто-то оставался: мертвецы оказывали сопротивление. Заметим, что цины, эти бывшие джурджиты, обустроившиеся и перешедшие на оседлый образ жизни уже почти в течение ста лет, сохранили еще всю мощь тунгусской крови. Таким образом, трудности, которые возникали во время осадных боев, к которым монголы не привыкли, удваивались из-за того, что осаждавшие одновременно сталкивались с изобретениями китайских инженеров и храбростью тунгусских воинов. В остальном, как это мы увидим, Чингиз-хан лично руководил военными действиями только в начале этой войны. После осуществления поставленных целей (1211-1215), Чингиз-хан увел из Китая основные военные силы для захвата Туркестана. После ухода Потрясателя Вселенной, его военачальники вели неэффективные военные действия, которые, конечно, наносили урон цинам, но не в такой мере, что можно было нанести по ним окончательный удар.

Однако было бы несправедливым не признавать, что когда монгольский завоеватель находился в Китае, то он вел военные действия с присущим ему упорством. [526]

В период 1211-1212 г. он методично опустошал приграничные районы Татуана (Сикин у цинских правителей) на крайнем севере Шаньси и региона Сюаньхуа (в то время Сюаньту) и Пангана на севере Хубея. Страна систематически разрушалась, но укрепленные строения оказывали сопротивление. Если на юге Маньчжурии Джебе, один из лучших военачальников Чингиз-хана, сумел в 1212 г., как мы это знаем, захватить Лиюань, благодаря хитрому маневру отступления, сам Чингиз-хан на севере Шаньси не смог одолеть Татун. С еще большим основанием монголы не могли предпринять методическую осаду Пекина, где располагался императорский двор. В 1213 г. Чингиз-хан, став властителем Сюаньхуа, разделил армию на три части. Первая армия под командованием Джучи, Чагатая и Угэдэя проникла в Центральный Шаньси и достигла Тайюаня и Пиньюаня, города, которые она заняла, по свидетельству Юань ши, но оттуда ушла, чтобы унести добычу на север. Чингиз-хан со своим молодым сыном Толуем, возглавил армию в центре, спустился через долину Хубея, где он захватил Хокьенфу, и, пройдя Шантонг, завоевал Тзинань. Кажется, что кроме Пекина не были взяты только несколько других укрепленных городов, таких как Ченьтин и Тамин в Хубее. Монгольское нашествие дошло до южных окраин Чантона. Наконец, третью армию возглавили Кассар, брат Чингиз-хана, искуснейший лучник армии Чингиз-хана и самый младший брат Темюже Очигин. Они двинулись вдоль залива Печили у самых ворот Юонпина и Лиуоси. [527]

Осуществив тройственный поход, Чингиз-хан объединил войска возле Пекина, чтобы, по крайней мере, взять город в блокаду (1213). Там произошла дворцовая драма, которая пошатнула императорский двор цинов. Цинский правитель Чонхей был убит (1213) одним из своих офицеров по имени Хушаху, который посадил на трон племянника своей жертвы – Утупу. Новый правитель (1213-1223) к несчастью был также посредственен, как и его предшественник. Однако Чингиз-хан не был достаточно подготовлен для обычной осады. Будучи осторожным правителем, он дал согласие, несмотря на нетерпеливость своих военачальников, на мир, запрошенный Утупу. Цины выплатили огромную по военным меркам контрибуцию: золото, шелк, три тысячи лошадей, юноши и девушки, одна из которых, джурджитская принцесса, предназначалась для самого Чингиз-хана, и он, взяв добычу, ушел в Монголию через Калган (1214).

Как только монголы ушли, цинский правитель Утупу, считая, что Пекин недостаточно защищен, покинул его и переехал в Кайфын (1214). Это напоминало бегство. Чингиз-хан сделал вид, что этот отъезд означал возобновление военных действий и воспользовался этим, чтобы самому покончить с перемирием. Он захватил Хубей и взял в осаду Пекин. Между Пекином и Хубеем в Па-чоу была рассеяна армия, пришедшая на помощь с продовольствием. Придя в отчаяние, правитель Пекина Ваньен Ченхуэй покончил жизнь самоубийством. Монголы захватили город, расправились с жителями, разграбили дома и устроили пожар (1215). [528]

Разбой и разрушения длились тридцать дней. Очевидно, что кочевники не имели представления, что они могли делать с городом, и каким образом можно было его использовать для укрепления и расширения своей власти. В данном случае наблюдается один из самых любопытных фактов для специалистов человеческой географии: замешательство людей степей, когда, без какой-либо подготовки, судьба дарила им возможность обладать древними цивилизованными странами. Кочевники устраивали поджоги и убивали, конечно, не из-за садистских устремлений, а потому что были растеряны, не зная, что предпринимать в таких случаях. Заметим, что у монгольских предводителей, которые оставались верны ясаку, такой разбой не имел никакого интереса. Военачальник Шижи Кутуку отказался от того, что бы оставить себе что-то от цинских трофеев. [529]

Этим можно объяснить бедственное положение цивилизации. Монголы Чингиз-хана, такими, какими они предстают из летописных текстов и если рассматривать этих степняков в приватном порядке, не представляли из себя негодяев; они подчинялись правилам ясака, в свою очередь являвшегося неблагодарным делом, что было своего рода кодексом чести и достоинства. К несчастью, они странным образом отстали от предшествовавших им орд, в особенности киданей X в. и даже джурджитов XII в., которые, по крайней мере, не допуская массового кровопролития, обеспечивали тут же преемственность предыдущих династий и избегали разрушать все то, что становилось их собственностью. Чингизханидские монголы, несомненно, не являлись более жестокими, чем их предшественники. Благодаря ясаку они были более организованы и под влиянием Чингиз-хана были более уравновешенными. Они старались соблюдать правила морали, но они совершили гораздо больше разрушений просто потому, что были более неорганизованными и даже из-за того, что они более четко вслед за хун-ну, жуань-жуанями, тукю и уйгурами представляли саму сущность варварства. [530]

Парадокс Чингизханидской истории заключается в том контрасте, который существовал между мудрой, взвешенной и моральной характеристикой Чингиз-хана, который подчинял свое поведение и действия своих подчиненных принципам здравомыслия и солидным образом обоснованного права и грубым поведением народа, только что вышедшего из первобытной дикости. Он стремился подчинить врагов, только прибегая к системе всеобщего террора. Это был народ, для которого жизнь человеческая ничего не стоила, который, ведя кочевой образ жизни, не имел никакого понятия, что представляет собой жизнь оседлого населения, условия городской жизни, занятие сельским хозяйством, словом все то, что не являлось его родной степью. Удивленность современного историка, в сущности, равносильна той, которая возникала у Рашид ад-Дина или составителей Юань ши перед этой почти естественной смесью мудрости или личной воздержанностью предводителя и свирепости в его воспитании, в его наследственных реакциях, в обычаях окружавшей его среды.

Из числа пленников после взятия Пекина или союзников монгольского режима Чингиз-хан выделил киданьского принца Елю Чуцая, который приглянулся ему «своей статной фигурой, великолепной бородкой, мудростью и внушительным тембром голоса». Он назначил его своим советником. Это был удачный выбор, так как Елю Чуцай выпестованный китайской культурой, обладал качествами государственного деятеля. Он, как и уйгурский хранитель печати Тататонга, был тем советником, в котором нуждался новый владыка Азии. В этот период Чингизханиды не были готовы усвоить уроки китайской культуры, непосредственно преподаваемые самими китайцами. И напротив, китаизированный тюрко-монгол, каким был Елю Чуцай, из киданей монгольской расы, смог умело смягчить возникшие трудности усвоения цивилизованной китайской культуры и приобщить к ней Чингизхана, а затем его преемника – Угэдэя, к элементам административного управления и политической деятельности в таком виде, в каком их практиковали оседлые цивилизации.

Цинское царство было отныне ограничено вокруг новой столицы Кайфына, Хунанем и несколькими уездами Шеньси. В 1216 г. монгольский военачальник Самука Багадур [531] отрезал Шеньси от Хунани и захватил укрепленный форт Дунхуан, который доминировал в данной местности над долиной Желтой Реки, но форт потом перешел во владение цинов. Фактически, как мы это увидим, Чингиз-хан был отвлечен военными действиями в Туркестане и уделял недостаточно внимания китайской войне, и цины воспользовались этим, чтобы отобрать добрую часть провинций, за исключением территории Пекина, которая осталась монголам.

Однако прежде чем пойти на Запад, Чингиз-хан доверил военные операции в Китае одному из своих лучших офицеров – Мукули или Мукали, который, возглавив относительно небольшое войско, составившее половину регулярной монгольской армии в количестве 23 000 солдат, как монголов, так и местного происхождения, [532] приложив выдержку и умение, одержал выдающиеся победы и за семь беспрерывных кампаний (1217-1223) вновь вынудил цинов уйти в Хунань. [533]

Начиная с 1217 г., он захватил Тамин на юге Хубея, это было укрепленное место, где когда-то Чингиз-хану было оказано упорное сопротивление. [534]

В 1218 г. он отнял у цинов столицы провинции Шаньси, Тайюань и Пинюан, а в 1220 г. – столицу Шаньдуна – Тзинань. В районе Хунаня на севере Желтой Реки один из его подчиненных офицеров захватил Чанту (1220). В 1221 г. он отнял у цинов несколько городов северного Шеньси, такие как Паонган и Фучеу. В 1222 г. на юге Уэя, древняя столица Шеньси – Чанъан оказалась в его руках. В 1223 г. он отвоевал у цинов важный район Хочона, нынешний Пучео, который цины внезапно захватили, до этого, на юго-западном изгибе Шеньси, в излучине Желтой Реки, когда он, обессилевший, умер. Хочон после его смерти еще раз был взят цинами, настолько в этой перенаселенной стране, ощетинившейся естественными преградами, войны превратились в нескончаемую череду осадных сражений. Добавим, что после таких сражений монголы приспособились к подобного рода военным операциям, широко привлекая как дополнительную силу самих киданей, союзников джурджитов и китайских инженеров. [535]

В то время как Чингиз-хан начал завоевывать Северный Китай, один из его личных врагов – Кучлуг, сын последнего предводителя найманов, стал хозяином империи Центральной Азии, империи каракитайских гур-ханов.

Нам известна история этого государства, основанного на Или, Чу, Таласе и Кашгарии фамильной ветвью киданей в Северном Китае, известной в истории под именем каракитаев или черных киданей. Это был народ, как мы это тоже знаем, или вернее, аристократия монгольской расы, впитавшей китайскую культуру, наложенной на мусульманские тюркские народы региона. Каракитайские монархи, столица которых находилась в Баласагуне, на верхнем Чу, на западе от Иссык-Куля, и носивших имперский тюркский титул гур-ханов «вселенских ханов», имели в качестве вассалов:

1. На востоке – уйгуров, тюркской народности, исповедовавших буддизм и несторианство, проживавших в стране Бешбалыка (Кучана, Турфана, Карашара и Кучи); [536]

2. На севере – карлуков, другого тюркского народа с нижнего течения реки Или, частично исповедовавших несторианство;

3. На юго-западе – шахов или султанов Хорезма, мусульманских тюрков, историю которых мы вкратце изложили и которые господствовали в Трансоксиане и Восточном Иране. [537]

При гурхане Юэлию Челуку (1178-1211) каракитайская империя пришла в упадок. Этот монарх, который, однако, не был лишен в критические моменты энергии, смелости, но проводивший праздную жизнь и любивший поохотиться, был причиной разложения империи. В 1209 г. Идикут Баурчук, правитель уйгуров, отказался от его сюзеренитета и принял сюзеренитет Чингиз-хана. Представитель гур-хана в Уйгурии, некий Шаукам, который находился в Турфане или Кара-ходже, был казнен. [538]

Чингиз-хан, который видимо постоянно благосклонно относился к уйгурам, пообещал идикуту в жены свою дочь Алъалтун или Алтун-баки. [539]

Весь северо-восток зоны обитания каракитаев перешел, таким образом, в распоряжение монголов. В 1211 году Арслан, повелитель карлуков нижнего Или (со столицей Каялыг) и Бузар, тюркский авантюрист, ставший повелителем Алмалыка (неподалеку от современной Кульджи) на верхнем Или, отказался даже от сюзеренитета каракитаев, чтобы объявить себя вассалом Чингиз-хана, настолько привлекательность единой Монголии сильно подействовала на всех малых тюркских принцев Гоби и Балхаша. Тем не менее, не Чингиз-хан нанес сокрушительный удар каракитаям, а напротив, это осуществил один из личных врагов принца Кучлуга, сын последнего тайяна найманов.

Изгнанный из родных земель великого Алтая, после побед Чингиз-хана, Кучлуг после смерти отца и разгрома своего народа, направился искать удачу в Восточном Туркестане в то же время, что и его старые союзники, остатки меркитов. Последние сделали попытку обосноваться в Уйгурии, но уйгурский идикут Баурчук отразил их нападение. [540]

Кучлук был вне себя от радости. Старый гур-хан Челуку принял его в Баласагуне, оказал знаки доверия и выдал за него свою дочь (1208). Но найманскому принцу не терпелось быть полновластным правителем. Чувствуя ослабление власти своего тестя, он принял решение, несмотря на все хорошее, что тот ему сделал, сменить его на троне. Он вошел в сговор с одним из вассалов каракитаев – султаном Хорезма – Мохаммедом для того, чтобы сместить гур-хана и поделить территорию каракитаев. [541]

Хорезмийцы первыми начали военные действия, но каракитаи организовали энергичное контрнаступление и оккупировали Самарканд (1210). Но в это же время со стороны Или, Кучлуг восстал против гур-хана и разграбил казначейство этого монарха в Юзкенде в Фергане, откуда он направился в Баласагун, столицу каракитаев. Гурхан, отказавшись от своих иллюзий, оказал сопротивление и одержал даже победу над Кучлугом около Баласагу-на, но на другом театре военных действий у Таласа его военачальник Таюанку был взят в плен хорезмийцами. Отступавшая армия каракитаев оказалась перед закрытыми для нее воротами собственной столицы – Баласагуном, жители которой совершили предательство, несомненно, будучи тюркской расы, они посчитали, что наступил час освобождения от господства киданей. Пришедшие в негодование каракитаи взяли штурмом Баласагун и опустошили его. [542]

В пылу этой неразберихи Кучлуг внезапно напал на Челуку и взял его в плен (1211). Кучлуг, впрочем, отнесся к тестю с человечностью и почтением, продолжая рассматривать того единственным монархом в течение двух лет до самой его смерти, после чего он стал править от его имени.

Став полновластным хозяином империи каракитаев, найманский монарх чуть было не повздорил со своим бывшим союзником – султаном Мохаммедом Хорезмийским в вопросах делимитации границы. Мы знаем о твердости султана, которую он проявил на севере по линии Сырдарьи в Отраре, Шаше (Ташкенте) и Сайра-ме (Исфиджабе); но, посчитав, что удерживать ту местность было трудным делом, он увел жителей на юг реки.

Фактическое или правовое правление Кучлуга в империи каракитаев продлилось с 1211 г. по 1218 г. Этому кочевнику из Алтая, ставшему предводителем в большей части оседлого населения, было нелегко им управлять. Кашгария, как известно, управляемая мелкими мусульманскими тюркскими правителями караханидской династии, зависела от империи каракитаев. Незадолго до своего смещения с трона, гур-хан Челуку взял в плен сына караханидского хана Кашгара. [543]

Кучлуг освободил молодого принца и отправил его уполномоченным для управления Кашгаром, но кашгарские эмиры отказались принять его, и убили (к 1211 г.). Кучлуг в течение двух или трех лет совершал опустошительные набеги на Кашгарию (1211-1213 или 1214) и, в конце концов, голод вынудил жителей Кашгарии повиноваться Кучлугу. [544]

За этим актом подчинения последовало жестокое преследование по религиозным мотивам. Кучлуг, подобно многим найманам был скорее несторианцем. Вскоре под влиянием своей жены – каракитайской принцессы, дочери гур-хана, которая была убежденной буддистской, Кучлуг вознамерился, чтобы мусульмане Кашгара и Хотана поменяли религию, дав им возможность выбора между буддизмом и христианством. Глава имамов выразил по этому поводу протест и был распят за это на воротах медресе. После подобных актов насилия, Кашгария, земля полностью исламизированная, вынуждена была относиться к монголам как к освободителям.

Кучлуг не стал отчуждаться от населения Или. Правитель Алмалыка (Кульджи) Бузар, как известно, признал Чингиз-хана. Кучлуг застал его врасплох и умертвил, [545] но не сумел захватить город Алмалык, который защищала вдова Бузара – Салбак Туркан. Сын Бузара и Салбак, Сукнак тегин в борьбе против него стал одним из самых рьяных сторонников Чингиз-хана. [546]

Чингиз-хан практически не мог поставить правителем каракитайского царства своего старого врага. В 1218 г. он поручил одному из своих лучших офицеров – найону Джебе напасть на него с армией в 20 000 человек. Джебе получил приказ вначале защитить Алмалык и вотчину Сукнак тегина, но по его прибытии Кучлуг покинул страну и скрылся в Кашгарии. Баласагун и все нынешнее Семиречье сдались без сопротивления. Джебе пошел оттуда в Кашгарию, где мусульманское население после недавних преследований встретило его как освободителя. Джувейни, говоря о том, как Джебе навел в своих войсках самую строгую дисциплину, запретил всякий грабеж, что было встречено с одобрением местными жителями, говорит нам, как о благословении Аллаха. [547]

Что же касается Кучлуга, то он бежал в сторону Памира, но был настигнут гонцами Джебе и убит у реки Сарык-коль (1218). [548]

Весь Восточный Туркестан с Или, Иссык-Кулем, Чу и Таласом был присоединен к монгольской империи.

Империя Чингиз-хана стала отныне непосредственным соседом Хорезмийской империи. [549]

На стороне Чингиз-хана находилось все монгольское, тюркское население, шаманисты, буддисты и несторианцы Монголии вместе, после присоединения вотчины каракитаев, мусульманской Кашгарии, с чисто тюркской культурой, испытавшей незначительное иранское влияние. Со стороны Мохаммеда Хорезмийского напротив существовала мусульманская тюркская династия, полностью иранизированная, с тюрко-иранским населением Трансоксианы, чисто иранское, во владениях: Хорасан, Афганистан и Аджемистский Ирак. С личностной точки зрения существовал резкий контраст между Чингиз-ханом и Мохаммедом Хорезмийским. Первый имел уравновешенный темперамент, был осторожным, упорным и настойчивым. Второй, будучи неистовым искателем приключений, отличался фривольностью, был неорганизованным, несобранным, которого первые победы над гуридами и каракитаями наполнили гордостью, а первое поражение его настолько деморализовало, что он растерял все свои качества настолько, что из героя превратился в бедолагу, почти труса. Из этих двоих персонажей, варвар-кочевник был из когорты руководителей, в то время как иранизированный тюрок, император мусульман и правитель оседлых стран обладал душой странствующего рыцаря.

В остальном, повторимся, эта империя Хорезма, которую Чингиз-хан разрушил в 1220 г., появилась не ранее 1194 г. Начиная с 1212 г., Мохаммед, покончив счеты с последним караханидом Самарканда – Османом, окончательно обосновался в Самарканде, куда он перевел столицу из Ургенча, что около Хивы. Это была империя в самом расцвете своего создания, совершенно новое господство с неожиданно возникшим хозяином. Странным образом устроенное господство, у которого для поддержки не было ничего аналогичного, что можно было бы сопоставить с ясаком Чингиз-хана, не было ничего такого, что могло бы поколебать солидный престиж возрожденной империи бывших каганов. Этнически разделенная между таджиками, иранским населением городов и культур, с одной стороны, и, с другой – тюрками, составлявшими костяк армии, хорезмийская империя не была основательной. Она не опиралась, как это было у сельджуков, на полный тюркский клан, который полностью принял ислам и был способен создавать военную знать ата-беков. Хорезмийская династия вышла из династии сельджукской знати без клана, который бы стоял за ней. Даже само хорезмийское царство – Хива, была не так велика, чтобы прокормить солидную тюркскую феодальную знать. Результатом явилось то, что армия была создана из случайно завербованных наемников во всех племенах гузз или канкли из киргизских степей, беспринципных воинов, которыми овладевала одна только мысль: предать лишь для того, чтобы быть завербованными в великую Чингиз-ханидскую армию. Заметим, что родня султана была раздираема бесконечной ненавистью. Мать султана, грозная Туркан хатун, питала ко всем отвращение и делала все для своего внука Джелал ад-Дина, любимого сына Мохаммеда, единственного мужественного человека этой династии, которой было суждено исчезнуть.

При такой разнородной и рыхлой структуре, знамя исламизма могло способствовать единению и сплоченности. Подобно наследнику великих сельджуков – Санджару, на которого он стремился походить, Мохаммеду Хорезмийскому предстояло сыграть особую роль. Было бы достаточным, чтобы он провозгласил себя сторонником Ислама, чтобы он призвал к священной войне, к джихаду против монголов-язычников, буддистов или несторианцев. Но в результате огромной глупости, этот монарх, который рассчитывал повторить путь великих сельджуков и стать, как они, султаном Ислама, насмерть поссорился с Багдадским халифом, когда в 1217 г. он намеревался напасть на него. Халиф ан-Насир (1180-1225) относился к нему, как к злейшему врагу и скорее помолился бы за монголов, чем за него. Эта смертельная ссора султана и халифа явилась причиной того, что мусульманский мир раскололся и оказался обессиленным перед монгольским вторжением. [550]

Разрыв отношений Чингиз-хана и хорезмийцев произошел по вине последних. Чингиз-хан пытался установить нормальные торговые и политические связи с Хорезмийской империей. Итак, в 1218 г., караван, отправленный из Монгольской империи и впрочем, состоявший за исключением монгольского посланника Укуны из мусульман, был задержан в Отраре, приграничном городе Хорезмийской империи на средней Сырдарье. Караван был разграблен, а все участники каравана в составе ста человек казнены хорезмийским правителем Инальчиком, известным в истории также под титулом Кадыр-хан. [551] Чингиз-хан потребовал извинения и возмещения за причиненный ущерб. Получив отказ, Чингиз-хан стал готовиться к войне. [552]

Мобилизация монгольской армии имела место летом 1219 года на верхнем Иртыше. Осенью Чингиз-хан прибыл в Кайалык на юговостоке Балхаша к карлукам, правитель которых Арслан-хан присоединился к нему. К Чингиз-хану присоединились также со своими войсками Сукнак тегин, новый правитель Алмалыка и идикут Баурчук, предводитель уйгуров. Монгольская армия, по подсчетам Бартольда, насчитывала от 150 до 200 000 человек, по количеству уступала хорезмийским войскам, но отличалась дисциплинированностью и имела весьма оперативный «штаб».

Мохаммед Хорезмийский распределил и расставил свои войска на линии Сырдарьи и укрепленных местах Трансоксианы. Следствием оказалось то, что, несмотря на количественное преимущество всей армии, силы, рассредоточенные по многим участкам, оказались в меньшинстве по количеству. Чингиз-хан проник в Хорезмийскую империю около Отрара на средней Сырдарье. Одна из монгольских армий во главе с двумя сыновьями Чингиз-хана, Чагатаем и Угэдэем, была сосредоточена перед укрепленным городом, который был взят после длительной осады. Другая армия под командованием Джучи, старшего сына завоевателя, спустилась вдоль Сырдарьи, захватила Сыгнак напротив нынешнего города Туркестана и Дженд, неподалеку от сегодняшнего Перовска. Пять тысяч монголов, которые пошли вверх по Сырдарье, захватили Бенакет на западе от Ташкента и взяли в осаду Ходжент, город, правитель которого, энергичный Тимур мелик сумел после удачной обороны уйти вниз по течению Сырдарьи на барке. Бартольд справедливо замечает в связи с этим, что в этой войне у мусульман отмечалось больше актов личного героизма, и было больше рыцарей, чем у монголов, но последние отличались именно высокой организованностью, единством командования и дисциплиной, всем тем, что обеспечивает успех в войне.

Сам же Чингиз-хан со своим младшим сыном Толуем во главе основных сил монгольской армии пошел на Бухару, которую он достиг в феврале 1220 г. Тюркский гарнизон сделал попытку прорваться сквозь ряды осаждавших для того, чтобы вырваться из окружения, но затея оказалась безуспешной, отряд был разгромлен. Население, покинутое своими защитниками, вынуждено было капитулировать (10 или 16 февраля 1220 г.). Крепость, в которой укрылись четыреста человек, была взята штурмом, а ее защитники уничтожены. Город подвергся полному и планомерному разбою. Население было ограблено, подвержено унижениям, с ним обошлись по-варварски грубо, с необычайным насилием, но в принципе казни подверглись те из числа мусульманского «духовенства», которые попытались воспрепятствовать насилию и святотатству победителей. Бартольд считает легендой рассказ Джувейни, в котором говорится, что Чингиз-хан якобы явился в большую мечеть, чтобы выступить перед толпой и представить себя наказанием божьим. [553]

Он также считал, что пожар, в котором Бухара была сожжена дотла, оказался, вероятно, непроизвольным.

Из Бухары Чингиз-хан направился в Самарканд. При подступах к Самарканду его нагнали сыновья – Чагатай и Угэдэй, которые захватили Отрар. Население Самарканда, отчасти иранского происхождения, осмелилось оказать сопротивление, но было наголову разгромлено, а сам город, по свидетельству Джувейни, сдался пять дней спустя (март 1220 г.). Самарканд был полностью разграблен после того, как город был очищен от жителей для удобства проведения грабежей. Многие из жителей были умерщвлены. Жители Самарканда, представляющие ту или иную ценность, как, например ремесленники высокой квалификации, были депортированы в Монголию. Тюркский гарнизон, который спонтанно присоединился к монголам, тем не менее, был полностью уничтожен. В противоположность тому, что произошло в Бухаре, представители мусульманского духовенства отказались от попытки к сопротивлению и в принципе избежали расправы. [554] Те, кому удалось спастись подобным образом, получили разрешение вернуться в Самарканд, но, в общем, кровавая расправа была настолько ужасающей, что едва нашлось жителей, которые могли бы разместиться в одном квартале. Гурганджи, сегодняшний Ургенч около Хивы, бывшая собственно столица Хорезма, была взята к апрелю 1221 г., после длительной осады, которая сковала силы двух сыновей Чингиз-хана – Джучи и Чагатая, которые к концу осады запросили в помощь третьего Чингизханида – Угэдэя. [555] Все население города, за исключением искусных ремесленников, депортированных в Монголию, было полностью истреблено. Монголы завершили разрушение города тем, что затопили его в водах Амударьи.

Во время завоевания Трансоксианы монголами султан Мохаммед Хорезмийский, приведенный в ужас от катастрофы, которую спровоцировали его легкомыслие и самолюбование, начав с бахвальства и, закончив полным крахом, оставался пассивным, а затем сбежал в Балх. Оттуда он направился в Западный Хорасан, нашел убежище в Нишапуре, а затем, все более и более охваченный страхом бежал в Казвин на северо-западе Аджемистского Ирака на дальней границе своего государства. Но Чингиз-хан бросил вдогонку кавалерийский отряд под командованием своих лучших военачальников – Джебе и Суботая. Это была безумная гонка. При приближении Джебе и Суботая, Балх откупился и там был назначен новый правитель. Нишапур отделался тем, что выслал навстречу делегацию: Джебе спешил и не смог остановиться в этом городе. Напротив Туе, Дамган и Семнан были разгромлены Суботаем. Два монгольских военачальника продолжили преследовать Мохаммеда, напали на его след в Аджемистском Ираке и неожиданно захватили Рэй, где они уничтожили все мужское население и взяли в плен женщин и детей. Они кавалерийским галопом двинулись в сторону Намадхана и достигли Каруна, где Мохаммед едва не попал в плен, но затем его следы были потеряны. Монголы отомстили, разрушив Зенджан и Казвин. Что касается неудачливого Мохаммеда, то он скрылся на одном из островков Каспийского моря напротив Абескуна. И там, истощенный морально и физически, он скончался к декабрю 1220 года. Далее мы увидим продолжение рейда Джебе и Суботая через Азербайджан, Кавказ и Южную Россию. [556] Покончив с султаном Хорезма, Чингиз-хан переправился через Амударью весной 1221 г. и предпринял захват Афганистана и Хорасана, преследуя остатки хорезмийских войск. [557] Он оккупировал Балх, подчинение которого не помешало тотальному разрушению: расправа над жителями, пожары в городе. Он направил своего сына Толуя, перед которым капитулировал Мерв, население которого также было уничтожено (конец февраля 1221 г.). Толуй, восседая в долине на золотом троне, лично командовал этой коллективной резней. Мужчины, женщины, дети были разделены по группам и отправлены по войсковым частям и казнены: «жизнь была сохранена четыремстам мастеровым». Мавзолей султана Санджара был сожжен, а его склеп опустошен. (Это было в тот период, когда, следуя традициям, огузский клан, который кочевал в регионе Мерва, направился в Малую Азию, где сельджуки предоставили ему земли и где он заложил основы Османской империи). Далее Толуй нанес возмездие Нишапуру, который имел несчастье немного раньше, в ноябре 1220 г. оказать сопротивление и убить монгольского военачальника Токучара, зятя Чингиз-хана. 10 апреля 1221 г. Нишапур на этот раз был взят штурмом армией Толуя и полностью разрушен. Вдова Токучара главенствовала в резне. Чтобы избежать симулирования, были отрублены головы трупов, были сооружены пирамиды из человеческих голов отдельно мужчин, женщин и детей: «умерщвлены были все, вплоть до кошек и собак». Монголы разрушили около Туса мавзолей халифа Гарун аль-Рашида. Могила Санджара, усыпальница Гарун аль-Рашида, все то, что составляло славу этой блестящей арабо-персидской цивилизации, было подвергнуто систематическому разрушению. Затем Толуй захватил Герат, хорезмийский гарнизон которого оказал сопротивление, но его гражданское население открыло врагам ворота города. Монголы расправились с солдатами, но на этот раз пощадили население.

В дальнейшем Толуй присоединился к Чингиз-хану около Талекана. Чагатай и Угэдэй, которые захватили Ургенч, также объединились с войсками Чингиз-хана под Талеканом.

Разрушив Талекан, Чингиз-хан перешел через Гиндукуш для того, чтобы взять в осаду Бамиян. При осаде был убит молодой Мутужен, сын Чагатая и любимый внук Чингиз-хана. Завоеватель сам объявил эту новость отцу во время обеда, запретил, основываясь на ясаке, оплакивать умершего, но устроил в его честь кровавые похороны. Не было никакой добычи: все было разрушено, в плен никто не был взят, «все живое было умерщвлено». Бамиян получил имя проклятого города. [558]

Тем не менее, хорезмийский монарх Джелал ад-Дин Мангу-берди, [559] сын покойного султана Мохаммеда, избежал катастрофы, которая случилась в Трансоксиане и Хорасане, прорвав в Яссе заградительные отряды монгольских войск. Скрывшись в Газни, в сердце афганских гор, он приступил к воссозданию армии. Он даже разбил монгольский военный корпус в Перване на севере Кабула, которым командовал Шижи-кутуку. [560]

Чингиз-хан, полный решимости отомстить за поражение своего полководца, двинулся с армией в направлении Газни, где Джелал ад-Дин не осмелился выйти к нему навстречу. Газна не оказала никакого сопротивления, но Чингиз-хан, спешивший пленить Джелал ад-Дина, отложил на более поздний срок ритуальное разрушение города. Наконец, он настиг хорезмийского монарха на берегах Инда и разрубил на куски его солдат 24 ноября 1221 г., как об этом свидетельствует Нессави. Сам же Джелал ад-Дин сумел вырваться в полном всеоружии верхом на лошади, и бросился в реку под градом выпущенных в него стрел. Ему удалось здоровым и невредимым перебраться на другой берег, откуда он направился искать убежища у султана Дели в декабре 1221 г. [561]

Монголы, впрочем, не стали его тут же преследовать на индийской земле. Только на следующий год один из отрядов монголов под началом найона джалаира Балы, провел рекогносцировку вплоть до Мултана, но был вынужден ретироваться из-за наступившей жары. В итоге семья Джалал ад-Дина без него самого попала в руки монголов, которые уничтожили всех детей мужского пола.

Однако монгольское поражение в Перване вдохновило последние города, не подвергшиеся нападению в Восточном Иране. Чингиз-хан, прежде всего, свел счеты с жителями Газни, которые были полностью уничтожены за исключением ремесленников, которых отправили в Монголию. После парванского сражения восстал Герат в ноябре 1221 г. [562]

14 июня 1222 г. монгольский военачальник Альжигидай захватил Герат после шести месяцев осады. Все население подверглось казни и кровопролитие длилось целую неделю. «Возвращенцы», которые вновь начали заселять Мере, допустили безумную оплошность, убив персидского префекта, оставленного Толуем и стали приветствовать Джелал ад-Дина. Шижи-кутуку уничтожил их всех до последнего с беспощадным деспотизмом. Завершив кровавую бойню, монголы в целях предосторожности сделали вид, что уходят. Они удалились на определенное расстояние, а несчастные жители, которым удалось избегнуть кровопролития, скрываясь в окрестностях или подвалах, возвращались один за другим и, когда оставшиеся в живых посчитали, что враг ушел, и поверили в хороший исход, монгольский арьергард, как в страшной сказке, вдруг вновь возникал и принимался за их уничтожение.

Следует особо отметить, что в Трансоксиане и Восточном Иране у монголов в общем возникло меньше трудностей, чем в Китае при взятии укрепленных городов. Это объясняется, с одной стороны, тем ужасом, который испытывали перед ними в мусульманских странах, как перед «язычниками», скажем сегодня перед дикими кочевниками, этот ужас был гораздо сильнее, чем то, что происходило в Китае, где к их соседству привыкли с давних времен. К тому же кажется, монголы больше чем на Дальнем Востоке использовали местное население. Для того чтобы захватить город, монголы насильно собирали мужское население близлежащих районов, деревень, неукрепленных городов, а затем они гнали множество людей, вооруженных мечами для атаки, на рвы и крепостные стены. Что из того, что их уничтожали собственные соотечественники, главным было то, чтобы эти рвы наполнились трупами, а частые штурмы обессиливали защитников крепости. Иногда они переодевали этих несчастных в монголов, давая каждой десятке по одному монгольскому флагу, таким образом, что гарнизон крепости считал, что имел дело с огромной Чингизханидской армией. Благодаря подобной военной хитрости зачастую случалось, что немногочисленный монгольский отряд одерживал победу. А затем за ненадобностью, они уничтожали эту человеческую массу. Подобная широко распространенная гнусная тактика, доведенная до совершенства духом дисциплины и организованности монголов, превратилась в одну из традиционных тактических приемов. Используя пленников Бухары, Чингиз-хан осуществил осаду Самарканда, в свою очередь пленники Самарканда послужили при осаде Ургенча. Нечто подобное случилось с сельским населением Хорасана, когда Толуй захватил Мерв. Ужас и подавленное состояние были настолько сильными, что никто не думал о сопротивлении. Когда была захвачена Несса, монголы собрали жителей в долине и приказали им связать друг другу руки за спиной. Мохаммед из Нессы пишет: «Они все подчинились. Если бы они разбежались врассыпную, убегая в сторону соседних гор, многие из них остались бы в живых. Когда же они повязали друг друга, монголы окружили их и выпустили в них стрелы, не разбирая, кто мужчина, кто женщина, а кто малое дитя».

Но у монголов постоянно ощущалось право административного чутья, военного чувства порядка. Уничтожая четыре пятых населения, монголы оставляли в живых администрацию, назначали гражданскими чиновниками, даругачами или дарукачами, зачастую из уйгур, иногда даже из персов, писарей, которые могли бы вести деловые книги на двух языках.

Восточный Иран никогда полностью не оправился от Чингизханидского нашествия. Такой город как Балх до сегодняшних дней носит отпечаток монгольских нашествий. Тимуридское возрождение этих регионов, имевшее место в XV в. при Шах Рохе, Улугбеке и Хусейне Байкаре, не способствовало полностью восстановлению региона, который подвергся опустошению от края до края. Однако если Чингиз-хан проявил себя как наиболее злостный враг арабо-персидской культуры, если он вел себя так, что мусульманские историографы его называли нечестивцем и дьяволом, у него отсутствовала принципиальная враждебность по отношению к исламизму. Если же он запрещал омовение и обычай умерщвлять животных у мусульман, это происходило в связи с тем, что все эти действия не согласовывались с обычаями или предрассудками монголов. Если же он разрушал в Восточном Иране великолепную городскую цивилизацию, в условиях которой выросли Фирдоуси и Авиценна, то это было связано с тем, что он намеревался создать на подступах к юго-западу нечто вроде no vans land, искусственную степь, служившей защитной зоной для его империи. Именно с этой целью он губил землю оседлого населения. В нем одновременно совмещались человек с качествами разумного государственного руководителя, не поддерживавшего религиозные войны, и кочевника, плохо разбиравшегося в оседлой жизни, стремящегося разрушить городскую цивилизацию и вместе с тем уничтожить разведение сельскохозяйственных культур. Покидая Восточный Иран, он заставил разрушить зернохранилища, превратить пашни в степь, так она лучшим образом соответствовала его образу жизни и избавляла от лишних хлопот администрирования…

Чингиз-хан долгое время пробыл в Афганистане на юге Гиндукуша. В мае 1222 г. к нему с визитом прибыл известный даосистский религиозный деятель – Кью Чанчуен, которого он запросил из Китая в 1220 г. и который прибыл через Уйгурию, Алмалык, Талас и Самарканд. Завоеватель проявил большой интерес к снадобьям бессмертия, которыми обладали даосистские маги. [563] Однако он намеревался вернуться в Монголию. Осенью 1222 г. он пересек Аму-Дарью, прошел через Бухару, где его заинтересовали основные догмы мусульманской религии: он положительно оценил их за исключением паломничества в Мекку, считая это излишним, так как полагал, что вселенная это и есть дом божий (Тенгри «Вечное небо» у монголов). В Самарканде он распорядился, чтобы был проведен массовый мусульманский молебен в его честь, так как он сменил султана Мохаммеда. Он даже освободил мусульманское «духовенство» – имамов и судей (кади) от уплаты налогов, что наглядно показывает, что его жестокость по отношению к мусульманскому миру была «фактом военного времени», а не религиозной войной. Он провел зиму в Самарканде, весну 1223 г. – на севере Сырдарьи. В Чирчик-ской долине, у северного притока реки Чирчик, около Ташкента, он провел совещание «имперского двора» варваров, восседая на золотом троне среди своих найонов и багадуров. Затем, все той же весной 1223 г., он организовал курултай совместно со своими сыновьями в степях Уланбаши на севере Александрийских гор. В это время его воины устроили грандиознейшую охоту на дичь. Он также провел лето 1223 г. в степях Таласа и Чу и вполне вероятно, лето 1224 г. – на Иртыше. В Монголию он вернулся весной 1225 г.

Прежде чем осветить последнюю китайскую кампанию Чингиз-хана, мы напомним о походе его двух полководцев – Джебе – найона и Суботая-багадура в регион Каспийского моря.

Мы знаем, что эти два военачальника, лучшие стратеги монгольской армии, имели перед собой задачу, возглавляя кавалерийский корпус в 25 000 человек, по оценке Гренара, преследовать султана Мохаммеда Хорезмийского, когда тот бежал через Персию. После смерти султана они продолжили свою кампанию в направлении на Запад. После того, как они захватили Рей, город, известный своими превосходными историческими изделиями из фаянса, но который так и не оправился после этой катастрофы, [564] они, по словам Мирхонда, по просьбе некоторых мусульман-суннитов, направились для разгрома шиитского центра в Куме, что они и сделали с удовольствием. Так как Хамадан сдался сам, они ограничились существующим положением дела. После чего они разрушили Зеиджан и взяли штурмом Казвин, все жители которого в знак наказания были уничтожены. Последний тюркский атабек Азербайджана, старый Узбек, вышедший из той династии местных мамелюков, которые к концу XII в. могли сменить сельджукидов, откупился от них золотом и спас Таурис. Джебе и Суботай в самой середине зимы пересекли долину Моганы и вошли в Грузию. Этим христианским царством тогда правил Георгий Лаша или Блестящий (1212-1223), который находился в зените своего могущества, но два монгольских военачальника в пух и прах разгромили грузинскую армию неподалеку от Тифлиса в феврале 1221 г. [565]

Оттуда они вернулись в Азербайджан, разграбили Марагу, используя традиционную тактику. Они пустили впереди себя пленников на штурм крепости и убивали тех, кто отступал. Затем происходило взятие крепости и расправа над населением. После этого происходил ложный уход монгольских войск, вселявший уверенность в безопасности возвращения. Но осуществлялось неожиданное нападение арьергарда монголов, которые отрубали головы несчастным жителям, чудом спасшимся ранее (март 1221 г.). Два монгольских полководца готовы были идти походом на Багдад, чтобы разрушить абассидский халифат. Возможность такого нашествия привела бы в ужас арабский мир, потому что именно в это время, как об этом свидетельствует Ибн аль-Атир, крестоносцы захватили Египет и вошли в Дамьету. [566]

Немногочисленная армия абассидов, сосредоточенная в Дакуку, не могла защитить Арабский Ирак. В этом 1221 г. могло случиться, что одновременно Джебе и Суботай оказались бы в Багдаде, а король Жан де Бриен – в Каире. К счастью для халифа, Джебе и Суботай довольствовались тем, что вновь наложили на Хамадан оплату крупной дани. На этот раз жители оказали сопротивление. Монголы штурмом овладели Хамаданом, уничтожили всех жителей и сожгли город. Оттуда, пройдя через Ардебиль, который они также стерли с лица земли, два монгольских предводителя пошли на Грузию.

Грузинская кавалерия была одной из лучших в то время. Суботай, прибегнув к хитроумной тактике отступления, завлек ее в засаду, где поджидал Джебе и жестоко расправился с ней. Грузины посчитали за счастье, что спасли Тифлис, дав возможность монголам разграбить юг страны. Затем монголы двинулись на Ширван, опустошили Шамаху, а затем через Дербент спустились в северные степи Кавказа. Там они столкнулись с объединенными силами региона: аланами, греческого вероисповедания, [567] христианами, потомками древних сарматов, лезгинами и черкесами, кавказской расы и тюрками кипчаками. Применив ловкость и хитрость, Джебе и Суботай добились перехода кипчаков на их сторону, напомнив о тюрко-монгольском братстве, отдав им часть своей добычи. Затем они разделались с другими участниками коалиции и бросились на преследование кипчаков, разрубая их на куски и вернули отданную им добычу. [568]

Однако кипчаки запросили помощи у русских. Один из кипчакских ханов по имени Кутан, дочь которого была замужем за русским князем Мстиславом Галицким, получил от своего зятя и других русских князей объединенную армию против вторжения монголов. Русская армия в количестве 80 000 человек под командованием галицких князей из Киева, Чернигова и Смоленска спустилась по Днестру, закончив перегруппировку сил в Хортице в окрестностях Александрова. Монголы отступили и приняли бой только тогда, когда враг был достаточно утомлен, а его различные отряды находились на удаленном расстоянии друг от друга. События развернулись около Калки или Калмиуса, маленькой прибрежной реки, впадавшей в Азовское море неподалеку от Мариуполя. [569]

Галицкий князь и кипчаки начали сражение, не дожидаясь подмоги из Киева, были разбиты и бежали 31 мая 1222 г. Киевский князь Мстислав, оставшись в одиночестве, три дня держал оборону в своей ставке и почетно капитулировав, он тем не менее был казнен вместе со своим окружением. [570]

Это первое поражение русских на этот раз не имело политических последствий. Впрочем, великий князь Владимирский – Юрий, который не успел прибыть со своим войском на Калку, сохранил свою армию в целости. Монголы ограбили генуэзские фактории Судака или Солдажи в Крыму (ничто не свидетельствует, как на это ссылается гипотеза Кахуна, о соглашении между монголами и венецианцами). [571]

Джебе и Суботай переправились через Волгу в направлении Царицына, одержали верх над булгарами Камы, тюрками канклы Урала и после этого фантастического рейда соединились с великой армией Чингиз-хана в степях севернее Сырдарьи.

Чингиз-хан вернулся в Монголию весной 1225 г. Он провел зиму 1225-1226 годов и следующее лето в своих стоянках на Туле, притоке Орхона. Ему было больше семидесяти лет. Его страшились все от Пекина и до Волги. Его старший сын Джучи вознамерился в конце проводить свою политику, что обеспокоило Завоевателя, но умер к февралю 1227 г., до того, как разногласия не обострились.

Чингиз-хан возглавил еще одну кампанию, на этот раз против тангутского царства Си-ся в Ганьсу. В действительности правитель Си-ся, несмотря на то, что был вассалом Чингиз-хана, устранился, чтобы не отправлять воинский контингент для ведения войны против Хорезма. В связи с предложением по этому поводу, как об этом нам ведает Секретная История, один из высокопоставленных тангутов Ашагамбу имел наглость ответить своему покровителю, что если бы Чингиз-хан не обладал большой армией, то он не мог бы претендовать на верховную власть. Подобного рода выходки не забываются. Завершив дела в Хорезме, Завоеватель задумал отомстить за этот проступок. К тому же, как замечает Владимирцов, Чингиз-хан подумал, что для того, чтобы успешно завоевать цинское царство Северного Китая, где его офицер Мукали потерял жизнь при исполнении приказа, прямое господство над Ганьсу, Алашаном и Ордосом было необходимо монголам. Он начал кампанию осенью 1226 г., захватил в конце года Лигчеу, а весной 1227 г. приступил к осаде столицы Си-ся, сегодняшний Нинся. [572]

Как и в Афганистане, безжалостным образом была использована система «монгольского ужаса». «Напрасно жители прятались в горах и пещерах, чтобы избежать монгольской казни. Поля были покрыты человеческими скелетами». В то время как продолжалась осада Нинся, Чингиз-хан обосновал свою стоянку летом 1227 г. в районе реки Тзиншуэ и в кантоне Лонгту на северо-западе нынешнего Пиньлина. Именно в тех краях в кантоне на западе Пиньлина Чингиз-хан умер 18 августа 1227 г. [573] в возрасте семидесяти двух лет. А некоторое время спустя вражеская столица Нинся была взята и в соответствии с посмертной волей Завоевателя, все население было казнено.

Часть народа тангутов была передана императрице Юсуи, одной из жен Чингиз-хана, которая сопровождала его в этом походе.

Тело Чингиз-хана было предано земле у священных гор Буркан Калдун, то есть Кентей, где Тенгри когда-то разговаривал с ним у истоков Онона и Керулена. В 1229 г. его преемник устроил в его честь большие жертвоприношения по монгольским обычаям. «Он повелел, чтобы в соответствии с обычаями преподносилось угощение в течение трех дней во славу поминовения отца. Он выбрал в семьях найонов и военачальников самых прекрасных девушек в количестве 40 человек. Их одели в самые роскошные одежды, украсили драгоценностями и по выражению Рашид ад-Дина их послали обслуживать Чингиз-хана в потустороннем мире. К этой церемониальной варварской традиции присовокупили немало превосходных коней». [574]

Чингиз-хан считается одним из бедствий человечества. Он стал воплощением двенадцати веков нашествий кочевников степей на древние оседлые цивилизации. Фактически ни один из его предшественников не оставил после себя такой ужасной репутации. Он возвел террор в ранг управления, а казнь – в постоянно действующую систему. Его разрушительные действия в Восточном Иране по степени устрашения превзошли все, что Европа приписывает Аттиле, а Индия – Михиракуле. Тем не менее, следует сказать, что его жестокость зародилась скорее от жестких условий выживания, от наиболее грубых тюрко-монголов, чем от природной кровожадности (Тамерлан, другой палач в этом плане, несет гораздо большую ответственность, потому что он был более просвещенным). [575]

Массовые казни монгольского завоевателя были частью военной машины, это являлось орудием кочевника, направленного против оседлого населения, которое во время не капитулировало и, в особенности, для подавления восстаний после их завоевания. Несчастье состояло в том, что эти кочевники совершенно не поняли экономической роли городской и сельской цивилизации. Подчинив себе Восточный Иран и Северный Китай, они считали вполне нормальным явлением превращение этих стран в огромные степи, стирая с лица земли города, разрушая традиционное земледелие. Тысяча лет кочевого наследия, грабительских нашествий на границы цивилизации, границы древних земледельческих стран, говорили за них в момент, когда они следующим образом выражали свою чрезмерную радость: «разрубать на куски врагов, гнать их впереди себя, овладеть их имуществом, тискать в своих руках их жен и дочерей!» [576]

И, напротив, вот такое меланхолическое размышление при мысли, что их внуки сменят на оседлую жизнь тяжкое бремя существования в степи: «После нас люди нашей расы будут одеваться в золоченые одежды, будут питаться жирной и сладкой пищей, будут седлать великолепных скакунов, наслаждаться объятиями самых красивых женщин и они забудут тех, кому они обязаны этим…» [577]

Даосистская стелла 1219 г., выгравированная по настоянию монаха Ли Чечана, сопровождавшего в 1220-1223 гг. небезызвестного Кью Чанчуена в период военной кампании Завоевателя, любопытным образом через философский язык даосизма передает впечатление, произведенное на китайцев императором кочевников, его образ жизни, его деяния: «Небо устало от малейшей роскоши Китая. Что касается меня (это высказывание приписывают Чингиз-хану), то я проживаю в диком регионе севера; я возвращаюсь к простоте, и я вновь буду жить в умеренности. Если речь идет об одеждах, которые я ношу или пище, которую я принимаю, на мне те же тряпки и я употребляю такую же еду, что пастухи крупного скота и конюхи, к солдатам я отношусь также, как к моим братьям. Участвуя в бесчисленных сражениях, я постоянно находился впереди. В течение семи лет я осуществил великое дело и в шести направлениях света все было подчинено одним и тем же правилам!» [578]

В рамках своего образа жизни, среды обитания и расовой принадлежности, Чингиз-хан предстает перед нами как человек, обладающий взвешенным разумом, твердым практическим здравым смыслом, необычайно уравновешенным, умеющим слушать, ценящим искреннюю дружбу, великодушным и сердечным, несмотря на суровость, владевшим истинными качествами руководителя, хотя под этим мы понимаем управление кочевым населением, а не оседлыми народами, экономическая жизнь которых ему была мало известна. В этих пределах он проявлял врожденное чувство порядка и добротного управления. Наряду с характеристиками варвара, наводящего ужас, мы обнаруживаем у него неоспоримые качества благородства и возвышенности, благодаря которым «Демон», термин, приводимый мусульманскими историографами, занял свое место в истории человечества, когда речь идет о Чингиз-хане. Одним из самых характерных для него черт игры являлось его врожденное чутье на предателей. Те прислужники, которые считали, что делают нужное дело, предавая своих несчастных хозяев, приговаривались им к казни. [579]

Напротив, как часто случалось с ним, он награждал или принимал на службу после победоносных военных кампаний тех, кто до самого конца был предан своим господам, его бывшим врагам. Рашид ед-Дин и Секретная История описывают немало подобных эпизодов, которые показывают наряду с уважением к несчастным смельчакам, дух моральной солидарности с его правительством. Если он брал под свое покровительство тех, кто потом проявлял слабость, он их защищал до конца и продолжал им содействовать в жизни с непоколебимой верностью. Предводитель онгютов Алакуш тегин был казнен за то, что присоединился к нему в его борьбе против найма-нов. Чингиз-хан поддержал его семью, породнился с его сыном, выдав за него свою дочь, обеспечил благополучие его клана. [580]

Побежденные в прошлых войнах уйгуры, кидане, не имели более верного покровителя, чем он, так же как позднее сирийские христиане и армяне не имели более верных покровителей, чем в лице его внуков, в Лиаотоне, киданьский монарх Юэлин Лиуко, его вассал с самого начала, умер во время войны с Хорезмом. Вдова обратилась к Завоевателю во время последней кампании в Ганьсу. Он встретил принцессу очень дружелюбно, оказал ей, а также двум сыновьям Юэелию Лиуко самые душевные и самые отеческие знаки внимания. [581]

Во всех подобных ситуациях у этого кочевника, одетого в шкуры животных, у этого губителя народов, наблюдались природная величественность, исключительная учтивость, подчеркнутое благородство, которые удивили самих китайцев. Происхождением благородный человек, он в душе был аристократом, и все были под впечатлением его головокружительной карьеры.

Наконец, проводя непреклонную политику, воплощением которой он был, сам Чингиз-хан не был безразличен к богатому опыту цивилизованных народов. Он ввел в свое близкое окружение уйгурских советников, таких как Тататонга, мусульман, подобных Махмуду Ялавачу, киданцев, наподобие Елю Чуцая. Тататонга, который выполнял те же функции при последнем найманском правителе, стал его хранителем печати и в то же время учителем уйгурского языка для его сыновей. [582]

Махмуд Ялавач служил ему связным с народами Трансоксианы, первым «монгольским» [583] правителем которых он был. Что касается китаизированного киданьца Елю Чуцая, то он сумел привить хозяину некоторые принципы китайской культуры, иногда даже пытался помешать кровавым расправам. Из его биографии известно, что одной из его озабоченностей было сохранение ценных рукописей в разграбленных или подожженных монголами городах. Другой его задачей был поиск медицинских препаратов для борьбы с эпидемиями, вызванными разложением трупов после кровавых войн. [584]

Нам известно, впрочем, что, несмотря на свою преданность монгольскому государству и Чингизханидской династии, он не скрывал зачастую свое волнение, когда оказывал пощаду городу или провинции, обреченных на уничтожение. «Ты вновь будешь плакаться за народ?» – говорил ему Угэдэй. Его осторожное и справедливое вмешательство нередко препятствовало совершению непоправимых действий. Ремюза пишет: «По происхождению татарин, ставший китайцем благодаря культуре духа, он был естественным промежуточным звеном между угнетателями и угнетенными». [585]

Будучи с монголами, он не мог напрямую стоять на защите интересов человечности: его просто не поняли бы. Он попытался доказать другим то, что великодушие являлось признаком хорошей политики, в чем он был прав, так как варварство монголов происходило в основном из-за невежества.

В период последней военной кампании Чингиз-хана в Ганьсу, один из военачальников поделился мыслью с Чингиз-ханом по поводу того, что новые китайские подданные не сыграют якобы какой-либо роли. Учитывая, что они были неспособны к войне и что как следствие необходимо было бы лучше истребить все население, которое насчитывало 10 млн. человек, с целью использовать хотя бы землю, превратив ее в пастбища для коней кавалерии. Чингиз-хан положительно оценил подобное обоснование мнения. И тогда Елю Чуцай подал свой голос, будучи противоположного мнения. Девериа пишет: «Он объяснил монголам о преимуществах, о которых они и не подозревали, которые можно было бы извлечь в результате эксплуатации плодородных полей и изобретательных ремесленников. Он доказал, что собирая налоги на обрабатываемую землю и на произведенные товары можно было бы получить 500. 000 унций серебра, 80. 000 кусков шелка и 400. 000 мешков зерна». В этом он был прав. [586]

Чингиз-хан поручил Елю Чуцаю разработать на этих расчетах объем взимаемых налогов.

Благодаря Елю Чуцаю и уйгурским советникам Чингиз-хана на фоне даже кровавых расправ сформировались, таким образом, основные понятия монгольского администрирования. Безусловно, в этом вопросе завоеватель обладал большим, чем личная благосклонность: стремлением к культуре. Кажется, Чингиз-хан испытывал особую симпатию по отношению к киданям и уйгурам, двум наиболее цивилизованным народам тюрко-монгольского мира. Кидане могли, не теряя национальной окраски, приобщить Чингизханид скую империю к китайской культуре. Уйгуры же привлекали их к древней тюркской культуре Орхона и Турфана, ко всему наследию сирийской, манихейско-несторианской и буддистской традиций. Таким образом Чингиз-хан и его первые преемники выбирали кадры гражданской администрации из уйгуров, также как и язык и письменность для ведения канцелярии. Уйгурская письменность, которая имела немало сходного, послужила, впрочем, монголам для создания их собственного алфавита.

Кровопролития забылись. Административная деятельность, благодаря Чингиз-ханидской дисциплине и уйгурскому делопроизводству, осталась. И подобная деятельность, после стольких первоначальных разрушений, в конце концов послужила для приобщения к цивилизации. Именно с этой точки зрения его современники судили о нем. Марко Поло пишет: «Он умер и это опечалило всех, так как он был мудрым и безукоризненно честным человеком». Наш Жуэнвиль [587] сказал следующее: «Он держал народ в мире». Подобное суждение парадоксально только внешне. Объединяя все тюрко-монгольские нации в единую империю, внедрив железную дисциплину от Пекина до Каспия, Чингиз-хан устранил тем самым вечные военные столкновения племен между собой и обеспечил должную безопасность прохождению караванов. Абульгази пишет; «В эпоху правления Чингиз-хана в странах, от Ирана до Турана сложилась спокойная обстановка, что можно было пройти от Востока до Запада с блюдом золота на голове, не испытав при этом малейшего покушения». [588]

Его ясак фактически установил на всей территории Монголии и Туркестана «Чингиз-ханидский мир», который был устрашающим при его жизни, но принял цивилизованные формы при его преемниках, что позволило осуществлению миссий великих путешественников XIV в. В связи с этим можно сказать, что Чингиз-хан подобен варвару Александру, который тоже открыл для цивилизации новые пути. [589]

Каждый из четырех сыновей Чингиз-хана получил, во время, когда он еще был жив, улус, т.е. определенное количество племен, вместе с юртом, то есть территориальный удел, степное пространство, необходимое для пастушечьей жизни этих племен, а также инджу, т.е. доход, пропорциональный нуждам двора и его обитателей, доход, который формируется за счет выплат с оседлого населения подчиненных частей Китая, Туркестана и Ирана. [590]

Необходимо отметить, что фактически то, что должно было быть разделенным, представляло собой тюрко-монгольскую степь, пастбищную землю кочевников. Завоеванная страна обрабатываемой земли, вокруг Пекина или Самарканда, оставалась землей Империи. Сыновьям Чингиз-хана не приходила даже идея принимать в расчет при разделе своих владений страну оседлых людей, что сделали бы император Китая, хан Туркестана, султан Персии. Эти идеи, которые возникнут лишь с 1260 г. у их наследников, были даже и для них абсолютно чуждыми. В принципе, разделение степи не приведет ни к чему, по своей сути, и в частности, в империи Чингизханидов. При существовавшей системе, империя продолжала существовать. Более того, как отмечает Бартольд, по законам кочевников, несмотря на абсолютную власть кагана, Государство в меньшей степени принадлежит ему лично, чем правящей семье в целом.

Старший сын Чингиз-хана, Джучи, [591] умер за шесть месяцев до него, в феврале 1227 г., в степях севернее Арала. Помимо того, что Ченгиз-хан никогда официально не признавал законность его рождения, взаимная нетерпимость обострилась к концу жизни. В течении 1222-1227 годов, со времени взятия Ургенча, где он принимал участие (апрель 1221 г.), Джучи удалился в свой удел в районе Тур-гая и Уральска и не принимал участия в военных походах отца. Эта отставка вызвала подозрение Завоевателя, который задумывался о том, что не замышляет ли его старший сын что-то против него: смерть Джучи возможно предотвратила жестокий конфликт.

Бату (Батый), один из сыновей Джучи, наследовал руководство его уделом. Представленный согласно монгольской традиции в качестве доброго и мудрого принца (он получил прозвище Саин-хан, "хороший хан") и известный Русским как жестокий Завоеватель, он должен был в дальнейшем играть в качестве представителя семейства Чингиз-ханидов важную роль в раздорах за наследство имперского трона, раздорах, где он представал как "интриган Великих-Ханов". [592]

Однако, его относительная молодость, смерть его отца, и сомнения в законности этой генеалогической ветви не позволили сыграть "дому Джучи" эффективную роль в делах Империи. Тем не менее, согласно с монгольскими законами, которые закрепляли за старшими ту часть владений, которая была наиболее удалена от ставки родителей, семейство Джучи получило земли монгольской империи, которые простирались в направлении Европы. Фактически, это семейство получило степи западнее Иртыша, "настолько далеко, насколько земля будет касаться копыт монгольских лошадей", то есть Семипалатинск, Акмолинск, Тургай или Актюбинск, Уральск, Адай и Хорезм (Хива), далее с видом на все завоевания западнее Волги, в Кипчакских степях, завоевания, начатые походами Джебе и Суботая.

Второй сын Чингиз-хана, Джагатай [593] (умер в 1242 г.), который контролировал применение ясака, согласно монгольской дисциплине, был действительно строгий и грозный поборник справедливости, скрупулезно-точный исполнитель, и одновременно педантичный хранитель Чингиз-ханидского свода правил, дисциплинированный солдат, на своем месте, немного ограниченный, и который никогда не выказывал недовольство, даже после того, как его отец предпочел ему на высший пост, младшего брата, Угэдэя. Чагатай получил в качестве удела степную зону старой империи каракитаев, начиная от страны уйгуров на востоке до Бухары и Самарканда на западе, т.е. в основном зону Или, Иссык-Куля, верхнего течения Чу и Таласа и, во-вторых (так как говорится исключительно об оседлых территориях), Кашгарию и Трансоксиану. Причем в этой последней области города Бухара, Самарканд, и т.д., напрямую управлялись назначенцами Великого-хана. По свидетельству Чан-чу-ен, постоянная ставка Чагатая находилась на южном берегу Или.

Третий сын Чингиз-хана, Угэдэй, [594] к которому мы еще вернемся, получил земли восточнее и северо-восточнее Балхаша, район Имиля и Тарбагатая, Черный Иртыш и Урунгу, этот последний регион находится у древней страны найманов. Ставка Угэдэя обычно устанавливалась на Имиле.

Наконец, согласно монгольской традиции, Толуй, [595] который был младшим сыном Чингиз-хана, оставался, как это и предписано законом, отчигином или оджигином, хранителем дома, то есть наследником родительской вотчины, что находилась в регионе между рекой Тула, верхним течением Онона, и верхним течением Керулена. Толуй предстает перед нами в качестве отважного солдата, мечтающего о завоеваниях, и в качестве хорошего полководца (показательна военная кампания под его управлением в Хо-нане в 1232 г.); вместе с тем, склонный к попойкам (он скоропостижно скончался в октябре 1232 г., в возрасте сорока лет) и без особых личных талантов. Однако он женился на женщине исключительно умной, принцессе Сойургактани или Соргактани, из старинного правящего семейства кереитов (она была племянницей последнего ван-хана), приверженницей несторианской религии, как и все Кереиты, которая смогла позже обеспечить управление империей своим сыновьям.

Необходимо добавить, что семьи двоих из братьев Чингиз-хана, Кассара и Темуже Отчигина, были также наделены уделами. Так Кассар получил прибрежные районы Аргуна и реки Хайлар, а Темуже – крайний восток Монголии, недалеко от древней страны Джурджитов, входящей сегодня в провинцию Гирин.

Всегда, согласно монгольскому праву и в соответствии с титулом хранителя родного очага, Толуй был обязан, после смерти Чингиз-хана, осуществлять регентство (1227-1229 гг.) в ожидании выборов нового великого хана. В этой должности он получил орду, дворцовый шатер своего отца, право располагаться в имперской ставке, и 101 000 человек из 129. 000, которыми располагала монгольская армия в 1227 г. (оставшиеся 28.000 человек были также распределены: по 4 000 направлялись каждому из оставшихся сыновей Чингиз-хана, 5 000 – младшему брату Чингиз-хана, Темуже, 3.000 – сыновьям другого брата Чингиз-хана, Катчуна, 1000 – сыновьям третьего брата императора, Кассара, и 3000 – семье его матери (Елун-еке).

Лишь весной 1229 г. курултай или общее собрание монгольских принцев собрался на берегах Керулена для избрания великого хана. Этот съезд был призван лишь утвердить волю Чингиз-хана, который уже назначил наследником своего третьего сына, Угэдэя. [596]

Угэдэй, которого Чингиз-хан назначил своим преемником, был самым умным из его детей. В нем не было ничего от гения отца, его подавляющей страсти, его неуемности, но он унаследовал от отца здравый смысл и основательность в делах. Увалень, добряк и выпивоха, жизнелюб и достаточно милосердный, безгранично щедрый, он воспользовался своим всемогуществом, чтобы кутить и жить в свое удовольствие. В остальном дела монгольской империи шли своим чередом благодаря узаконенной силе ясака.

Угэдэй обосновал свою основную резиденцию в Каракоруме. Выбор этого месторасположения имел историческую значимость. Именно в этом регионе верхнего Орхона большинство прежних тюрко-монгольских империй держали свою «столицу», от хуннов древности до восточных тукю раннего средневековья. Неподалеку от этого места в VIII в. располагался Карабалгасун, Орду-Балык уйгурских каганов и этим названием Орду-Балыка (Город-Дворец) называлась прежде столица Чингиз-ханидов. И уже в период правления Чингиз-хана Каракорум или же соседний городок, несомненно, начиная с 1220 г., был избран теоретически столицей, но то, что Каракорум стал настоящей столицей новой империи, которую он построил в 1235 г., окружив ее защитной стеной, является заслугой Угэдэя. [597]

В то же время Угэдэй полностью доверился китаизированному киданьцу Елю Чуцаю, который приложил усилия для того, чтобы военная империя монголов полностью стала также гражданской империей, наподобие китайского образца. Согласившись с просвещенными уйгурами, он организовал монгольскую государственную канцелярию с китайским, тангутским, уйгурским и персидским отделами (уйгурский отдел длительное время занимал господствующее положение). Для военных потребностей монголы вскоре создали систему имперской почтовой службы. Елю Чуцай и другие приближенные Угэдэя установили вдоль дорог, выделенных для этой цели, почтовые станции на определенных расстояниях друг от друга, где находились зерновые амбары. [598]

Елю Чуцай, в особенности, постарался сделать так, чтобы у монгольской империи был фиксированный бюджет, чтобы китайцы платили налог серебром, шелковыми тюками и зерном, собранными с каждого двора, а монголы отдавали 10 % лошадей, крупного рогатого скота и овец. С этой целью завоеванные территории Китая, которые рассматривались до того времени, как заброшенные места, куда совершались время от времени грабительские набеги, были разделены в начале 1230 г. на десять официальных департаментов с административным персоналом, составленным из числа монгольских чиновников и образованных китайцев. Елю Чуцай открыл также в Пекине и Пингянге школы для «конфуцианского» воспитания молодых монгольских вельмож и, наоборот, привлек в монгольскую администрацию большое количество присоединившихся китайцев. Он сказал Угэдэю: «Империя создана кавалерией, но ею нельзя управлять на лошадях». [599]

Так же как и Елю Чуцай, Угэдэй доверял несторианскому кереиту Чинкаю, которого в свое время ценил Чингиз-хан и которого Плано Карпини считал «протонотариусом», т.е. хранителем печати империи. Пельо пишет: «Никакой указ не мог быть утвержден в Северном Китае без того, чтобы Чинкай не сопровождал его строчкой, написанной на уйгурском алфавите». [600]

С военной точки зрения при Угэдэе монголы завершили завоевание Северного Китая, Персии и Южной России.

В Китае назревали новые события. После смерти Мукали, в то время как Чингиз-хан действовал на западе, цины стали проявлять активность: этот древний народ джурджитов, в котором еще была сильна тунгусская кровь, проявил доказательства удивительной жизнестойкости. Цины закрепились не только в Ху-нани у Кайфына, их новой столицы, но и отобрали у монголов почти весь бассейн реки Вэй в Центральном Шаньси, включая важный пункт Тонгкуана, который прикрывал вход в Хунань и крепость Хочонг (нынешний Пучэу), которая располагалась напротив на севере Желтой Реки в юго-западном изгибе Шаньси. Последний правитель цинов – Нинкиасу (1223 – 1234) мог рассчитывать на будущее. [601]

Монголы проявили свою враждебность, захватив в 1231 г. города бассейна Вэй: Пинлинг, Фонгсианг и так далее. Чтобы организовать кампанию в 1232 г. они разработали грандиозный план. [602]

Не сумев пройти подступы Дунхуана, они повернули на северо-восток и юго-запад. В то время как Угэдэй с основными силами армии и располагая значительным количеством техники, захватил Хочонг, что ему позволило пересечь в низовьях Желтую Реку, его брат Толуй во главе 30 000 всадников совершил огромный рывок, повернув через юго-запад. [603]

Грубо нарушая границы территории Сун, он прошел по долине Вэя к верхнему Ханю, захватил (на территории династии Сун) Ханьчонг, спустился в Сычуань, в долину реки Киалинг, опустошил район Поанинга, затем, пройдя в северо-восточном направлении через средний бассейн Ханя (он пересек Хань 31 января 1232 г.), неожиданно возник на территории цинов на юге Хунани у Нанинга. Одновременно Угэдэй со своими основными силами, захватив Хочонг, пересек Желтую Реку и овладел Хунанем с севера (февраль 1232 г.). Две монгольские армии соединились в сердце Хунаня (нынешний Ючэу), города, около которого несколько дней назад Толуй разгромил цинов.

В этой яростной борьбе цины до конца проявили образец мужества, которое вызвало восхищение у монгольских военных, великих знатоков искусства ведения боя. Их военачальники предпочитали идти скорее на верную смерть, чем сдаваться на милость победителю. Но их положение было отчаянным. На северо-западе монголы захватили Дунхуан (март 1232 г.). Угэдэй поручил лучшему монгольскому стратегу – Суботаю, завоевателю Персии и России, взять в осаду Кайфын, столицу цинов. Город сдался после длительного сопротивления в мае 1233 г. Елю Чуцай добился от Угэдэя, чтобы город не был разрушен, так как он стал владением монголов. До окончательного поражения повелитель цинов Нинькиа-су покинул Кайфын для того, чтобы организовать сопротивление в провинции. Вначале он скрылся в Куэйто, затем в небольшом местечке в Цайчэу (нынешний Жюнинг). Именно в этом последнем городе, где монголы организовали завершающий штурм, он покончил жизнь самоубийством (февраль-март 1234 г.). [604]

Суны, для того, чтобы отомстить своим старым врагам, выделили отряды пехотинцев, которые приняли участие в захвате города.

Падение Цайчэу завершило присоединение пинского царства к монгольской империи. Отныне монголы стали непосредственными соседями национальной китайской империи Сун. В качестве вознаграждения за их содействие в конечной стадии войны против цинов, Угэдэй выделил династии Сун несколько уездов в юговосточной части нынешнего Хунаня. Император династии Сун – Лицзун (1225-1264) или вернее его правительство, посчитав, что их недостаточно вознаградили и позарившись на весь Хунань, совершили безумный поступок, напав на монголов. [605]

Вначале китайские отряды без боя вновь овладели Кайфыном и Лояном (июль-август 1234 года). Естественно, монголы их тотчас же прогнали оттуда, а Угэдэй, на курултае, состоявшемся в Каракоруме, решил завоевать всю империю Сун (1235).

Три монгольские армии захватили империю Саун. Первая армия под командованием Кадана, [606] сына Угэдэя, вошла в Сычуань и захватила Чэнду (октябрь 1236 г.); вторая армия под началом Кучу, другого сына Угэдэя и командующего Тэмэтая, оккупировала Сиангянг в Хубее (март 1236); третья армия во главе с принцем Кюн-букой [607] и полководцем Наганом, дошла до верховьев Хуангчэу нынешнего Ханькэу на Янцзы, но долго там не продержалась. К тому же с 1239 г. Сиангянг перешел под власть династии Сун. Фактически эта война уже длилась сорок пять лет (1234-1279) и Угэдэй был участником ее начала. Четвертая монгольская армия двинулась на завоевание Кореи. Начиная с декабря месяца 1231 г., корейская столица Кайсенг на северо-западе нынешнего Сеула была захвачена монголами, которые взяли страну под свой протекторат с 72 даругачами для ее управления, но со следующего года все монгольские резиденты были уничтожены по приказу правителя Кореи – Коджонга, который затем скрылся на островке Кангхуа на западе от Сеула (июль, 1232).

Новая армия, посланная Угэдэем, почти полностью заняла Корею (1236), по крайней мере ее континентальную часть, так как корейские правители, выражая протест против порабощения (вассальное посольское подчинение, начиная с 1241 г.), в течение тридцати лет скрывались на острове. [608]

Когда Угэдэй занял трон, стояла задача вновь захватить Иран. Нам известно, что в ноябре 1221 г., Чингиз-хан заставил Джелал ад-Дина Мангуберди, наследника хорезмской империи скрыться в Индии. Султан Дели – тюрк Ильтутмиш принял ссыльного изгнанника и женил его на своей дочери, но так как Джелал ад-Дин организовал заговор против него, он изгнал его (1223). Чингиз-хан во главе внушительной монгольской армии овладел Туркестаном, оставив после себя полностью разрушенными Хорасан и Афганистан, истребив большую часть жителей, особенно что касается городов, что-то вроде no mans land, где они не создали никакой законной администрации при уходе оттуда, в то время как Центральная и Западная Персия, после разбойного нападения Джебе и Суботая, остались в полной анархии. Это не было собственно говоря завоевание, а напоминало хаотичный разгром силами разбушевавшейся орды, хотя все осуществлялось регулярной армией, действовавшей по всем правилам ведения войны и несмотря на то, что монголы оставались там три года.

Джелал ад-Дин воспользовался тем безразличием, которое монголы продемонстрировали по отношению положения в Иране, для того, чтобы снова вернуться туда (1224). [609]

Представитель последней законной власти, которая предшествовала монгольскому нашествию, был без особого труда признан султаном атабеком или законными тюркскими наследниками Кирмана или Фарса (в Кирмане Бурак Хаджип, основатель местной династии Кутлук-ханов, в Фарсе – Сайд ибн-Зенги 1195-1226, из династии сальгуридов). Выступив из Шираза, Джелал ад-Дин захватил Исфаган и Аджемистский Ирак, отняв их у своего брата Гийат ад-Дина, который создал там свое княжество, затем он последовал на захват Азербайджана. Атабек Азербайджана – Узбек (1210-1225), выходец из мощного тюркского феодального клана, которому принадлежала эта провинция с 1136 г., сумел, используя выплату огромной дани, пережить вторжение Джебе и Суботая, но ему не повезло с Джелал ад-Дином, который заставил Таурис капитулировать и был признан всей провинцией (1225). Оттуда хорезмский принц двинулся на Грузию. Это христианское царство четыре года назад подверглось вторжению Джебе и Суботая. Оно с трудом восстанавливалось при правлении известной царицы Русудан (1223-1247), сестры наследницы Георгия III, когда произошло нашествие Джелал ад-Дина. Султан одержал победу над грузинами в Карни или Гарни (август 1225), а на следующий год он вновь вторгся в Грузию, разорил Тифлис, где разрушил все христианские церкви (март 1226); в третий раз он вернулся в 1228 г. и одержал еще раз победу над грузинской армией под началом Коннатабля Иванэ, [610] в Миндоре у Лоре. Эти походы на Кавказ завершили укрепление власти Джелал ад-Дина в Азербайджане.

Таким образом, Джелал ад-Дин стал хозяином всего Западного Ирана: Кирмана, Фарса, Аджемистского Ирака, Азербайджана со столицами Исфаганом и Таурисом. Это явилось частичным восстановлением, в основном в западной части, бывшей хорезмской империи. Но этому блестящему воину удивительным образом недоставало политического чутья. Проявив небывалую отвагу, которая принесла ему славу одного из самых примечательных искателей приключений мусульманского мира, наследник султанов Хорезма продолжал вести себя на персидском троне, как странствующий рыцарь. Вместо того, чтобы основательно заняться персидским царством, для того, чтобы быть готовым к неизбежному возвращению монголов, этот выдающийся борец исламского мира поссорился с основными мусульманскими монархами Западной Азии, своими естественными союзниками. Он пригрозил нашествием багдадскому халифу (1224), затем после длительной осады отобрал укрепленное место Хилат (на северо-западе от озера Ван в Армении) у аюбидского султана Дамас аль-Ашрафа (взятие Хилата 2 апреля 1230 г.). [611]

Он закончил тем, что восстановил против себя коалицию аль-Ашрафа и сельджукского султана Ала ад-Дин Кай-Кобада I, правителя тюркской Малой Азии (султанат Конии). В августе 1230 года эти два монарха нанесли Джелал ад-Дину у Эрзинджана сокрушительное поражение, которое сломило его. И именно в этот период было совершено новое вторжение монголов.

Великий хан Угэдэй решил послать в Персию, чтобы покончить с неожиданной реставрацией хорезмской империи, армию, численностью в 30 000 человек под командованием найона Чормагана или Чормакана. [612]

Зимой 1230-1231 г. монголы с невероятной быстротой, используя дороги Хорасана и Рэи, до того, как Джалал ад-Дин смог собрать свои войска, устремились прямо на Азербайджан, где находилась его ставка. Узнав эту новость, великолепный рыцарь схватился за голову. Покинув Таурис, он бежал к долинам Могана и Аррана у устья реки Араке и Куры, затем в Диарбекир, постоянно преследуемый по пятам, как когда-то его отец, которого преследовали монгольские передовые части. Его жизнь таинственным образом оборвалась в горах Диарбекира от рук курдского крестьянина 15 августа 1231 г.

Чормаган в течение десяти лет с 1231 по 1241 год находился во главе монгольской армии, которая стояла на северо-западе Персии. Обычно он проводил время в долинах Могана и Арраны на нижнем течении Куры и Аракса, [613] потому что тамошние степи с их обильной травяной растительностью подходили для выпаса военной кавалерии. По тем же причинам Моган и Арран стали одними из любимых мест пребывания монгольских ханов Персии, начиная с 1256 г. Именно с этих пастбищ на северо-востоке Азербайджана монголы правили в течение столетия древним оседлым Ираном и его утонченной городской цивилизацией.

Как только Джелал ад-Дин исчез с политической и военной жизни, Чормаган бросил свою небольшую армию на ирано-месопотамские границы. В Армении монголы уничтожили население Битлиса и Арджиша. В Азербайджане они овладели Марагой, где они также учинили кровавый разбой. Извлекая урок из происходящих событий, жители Тауриса предпочли подчиниться, заплатив столько, сколько от них запросили и успокоили Чормагана, организовав производство изысканных тканей для Великого хана Угэдэя (1223). На юге ужасным образом были опустошены Диарбекир и Эрбиль. Ибн аль-Атир делится своими непосредственными впечатлениями от увиденных сцен кровавой расправы. «Один из жителей Ничибина рассказал мне, как спрятавшись в одном из домов, он видел через отверстие, что происходило снаружи; каждый раз, когда монголы убивали кого-то, они орали (в насмешку повторяя мусульманское заклинание): "ala-llahi". Завершив резню, они перешли к грабежу и увели с собой женщин. Я видел, – продолжает он, как их тянули за волосы; они хохотали, распевая на своем языке, произнося: "ala-llahi". Вот еще другая история, рассказанная тем же Ибн аль-Атиром: «Мне довелось услышать о случаях, в которые верится с трудом, настолько неимоверен был ужас, который Аллах заронил в их сердца. Рассказывают, например, как один из татарских всадников устремился в одну многолюдную деревню и начал истреблять жителей одного за другим и никто не осмелился оказать ему сопротивление. Я слышал о том, как другой татарин, не имея при себе оружия и пожелав прикончить кого-то из жителей, которого взял в плен, приказал тому лечь на землю, сам пошел за саблей, которой зарубил несчастного так и не сдвинувшегося с места. Вот еще рассказ очевидца: «Я и мои семнадцать спутников находились в пути; мы встретили татарского наездника, который приказал нам связать друг другу руки за спиной. Мои спутники стали выполнять его приказ; я сказал им: Этот человек один, давайте убьем его и сбежим. – Мы испытываем большой страх, – заявили они. – Но этот татарин, когда вернется, перебьет вас всех. Так прикончим же его! – Может Аллах нас спасет?! – Клянусь вам, никто из них не осмелился сделать то, что я предложил. Тогда ударом ножа я прикончил его, мы сбежали и нам удалось спастись». [614]

На Кавказе монголы разрушили Гянджу, затем захватили Грузию и вынудили царицу Русудан бежать из Тифлиса в Кутаиси (к 1236 году). Регион Тифлиса отошел под монгольский протекторат; грузинские феодалы служили во вспомогательных отрядах в монгольских войнах. В 1239 г. Чормаган захватил города Ани и Каре в Великой Армении, которые принадлежали семье грузинского конатебля Иванэ, и которые были опустошены. [615]

Отметим, что, несмотря на военные действия в Армении и Грузии, Чормаган в принципе не проявил враждебности к христианству, имея по родственной линии христиан-несторианцев. [616]

Впрочем, в период его деятельности между 1233 и 1241 гг. Великий хан Угэдэй направил ему в Азербайджан в качестве военного комиссара по христианским делам сирийского христианина Симеона, как говорит об этом Раббан-ата, [617] который сам покровительствовал армянским общинам. [618]

Преемником Чормагана во главе монгольской армии в Персии (т.е. Могана и Аррана) стал найон Байджу, который исполнял эти обязанности с 1242 по 1256 г. [619] Байджу сделал очень важный шаг в монгольских завоеваниях, напав на сельджукский султанат Конию. Это огромное тюркское царство Малой Азии, где правил султан Кай-Хосров II (1237-1245), казалось, достигло своего апогея, когда Байджу, захватив и ограбив Эрзерум (1242), разгромил сельджукскую армию под командованием лично султана у Кезадага близ Эрзинджана (26 июня 1243 г.). Это была победа, после которой он оккупировал Сиваш, который сдался вовремя и подвергся только грабежу. Токат и Кайсария, которые организовали сопротивление, были полностью уничтожены. Кай-Хосров II взмолился о мире и получил его, став взамен вассалом Великого хана. Эта военная кампания расширила империю монголов до самых границ греческой империи. [620]

У хитроумного царя Армении, т.е. Цилиции, Хэтума I (1226-1269), хватило дальновидности, чтобы не задумываясь, стать под монгольский сюзеренитет, чему последовали все его преемники и что дало армянам в качестве покровителей в противостоянии мусульманским сельджукам или мамелюкам новых хозяев Азии (1244).[621]

В 1245 г. Байджу усилил монгольское владычество в Курдистане, оккупировав Хилат и Амид. Монголы, впрочем, передали Хштат своим грузинским вассалам клана Иванэ. Атабек Мосула Бедр ад-Дин Лулу, такой же осторожный политик, что и Хэтум, также по своей воле признал монгольский сюзеренитет.

В это время, по приказу Великого хана Угэдэя, крупная монгольская армия в составе 150 000 человек, развертывала военные действия в Европе. Она находилась под номинальным руководством Батыя, хана приаральских степей и Урала. В его распоряжении находились представители всех Чингизханидских ветвей: Орда, Берке и Шейбан – братья Батыя, Гуйюк и Кодан, двое сыновей, и Кайду – внук Угэдэя, Мунке, сын Толуя, Байдар и Бури, сын и внук Чагатая. [622]

Реальным предводителем был Суботай, победитель Персии, России и Китая и ему было шестьдесят лет.

По мусульманским источникам военная кампания началась осенью 1236 г. с разрушения тюркского царства булгар Камы. Суботай опустошил и превратил в руины столицу этой страны, торговый город Булгар, расположенный около Волги на юге притока Камы [623] (по русским источникам эти события произошли осенью 1237 г.).

В начале весны 1237 г. монголы напали на тюрков язычников, наполовину необузданных кочевников русских степей, называемых мусульманами – кипчаками, команами, венграми, а византийцами – команами и русскими-половцами. [624]

Часть кипчаков подчинилась. Именно эти тюрки, которые в дальнейшем сформировали основу населения монгольского ханства, называемого по имени бывших хозяев страны «кипчакским ханством», известного также под именем Золотая Орда, которая относилась к родственной ветви династии Джучи. Один из кипчакских предводителей по имени Бачман в течение некоторого времени оказывал сопротивление на берегах Волги. Закончилось это тем, что он был захвачен на одном из островов нижнего течения реки (зима 1236-1237). [625]

Мунке разрубил его на две части. По свидетельству Рашид ад-Дина в 1238 г. состоялась последняя военная кампания Берке, которая завершила разгром кипчаков. Именно тогда кипчакский предводитель Кутан (о нем мы упоминали, когда говорили о кампании Джебе в 1222 г.) эмигрировал с сорока тысячами «семей» и скрылся в Венгрии, где он принял христианство. Зимой 1239-1240 гг., к декабрю 1239 г., монголы завершили завоевание степей Южной России, завладев под руководством Мунке городом Магас, Манкас или Монкас, который по видимому, являлся столицей Аланов или Азе-сов (Азод по-монгольски). [626]

В период между этими двумя кампаниями в степях Южной России состоялся поход против самих русских княжеств, территориальная раздробленность которых облегчала задачу монголам. Два рязанских князя – Юрий и Роман, укрылись, один в Рязани, другой в Коломне. Рязань была взята, Юрий убит, а население вырезано (21 декабря 1237 г.). Самый влиятельный из русских правителей – великий князь суздальский Юрий II напрасно выслал подкрепление защитникам Коломны: Роман был побежден и убит перед городом, а Коломна в свою очередь попала в руки захватчиков. Тогда еще незначительная по численности населения Москва была разграблена (февраль 1238 г.). Великий князь – Юрий II не смог помешать монголам разрушить города Суздаль и Владимир. Суздаль была сожжена. Владимир, который был захвачен штурмом 14 февраля 1238 г., подвергся ужасным кошмарам, население уничтожалось в полыхающих от пожара церквях, в которых оно скрывалось. Сам Юрий II потерпел поражение и был убит в решающей битве на Сите или Сити, притоке Мологи (4 марта 1238 г.). Другие монгольские отряды опустошили Ярославль и Тверь. Новгород, который находился в северной части Руси, был спасен только благодаря резкой оттепели.

В конце следующего года возобновились походы, направленные на этот раз против Украинской Руси. Разгромив Чернигов, монголы захватили и полностью разрушили Киев (6 декабря 1240 года). Затем опустошили русское княжество Галич или Галицию, князь которой – Даниил скрылся в Венгрии.

Во время этих походов стали возникать трения между монгольскими принцами. Один из сыновей Угэдэя – Гуйюк и внук Чагатая – Бури, которые очень ревниво относились к превосходству Батыя, проявили признаки несоблюдения субординации по отношению к Батыю до такой степени, что Угэдэй был вынужден призвать их к себе. Между Батыем и Бури произошла даже крупная ссора. Мунке, сын Толуя, также покинул армию, но оставался в хороших отношениях с Батыем. Эта размолвка Батыя с Гуйюком и Бури и его дружба с Мунке имела весьма значительные последствия для монгольской истории.

Из Украины часть монгольской армии под началом Байдара и Кайду напала на Польшу. [627]

Зимой 1240-1241 гг. монголы перешли по льду реку Вистюль (13 февраля 1241 г.), опустошили Сандомиры и немедля двинулись в окрестности Кракова. Они разгромили польскую армию в Шмиль- нике (18 марта 1241 г.) и пошли на Краков, откуда польский принц Болеслав IV сбежал и укрылся в Моравии. Войдя в обезлюдевший Краков, монголы подожгли город. Они проникли в Силезию под командованием принца, которого польские историки называют Пета, коим несомненно, является Байдар. Они перешли Одер в Ратиборе и столкнулись с польским герцогом Хендриком Силезским, под началом которого находились 30 000 человек. Туда входили поляки, немецкие крестоносцы и тевтонские рыцари. 9 апреля эта армия была раздавлена, а герцог убит в Вальштаде у Линитцы. Одержав победу, монголы пошли на Моравию и разрушили страну, но им не удалось захватить город Ольмютц, который защищал Ярослав Стенбергский. Из Моравии армейский корпус двинулся на воссоединение с другими монгольскими армиями, которые действовали в Венгрии.

В это время фактически вся остальная часть монгольских войск под предводительством Батыя и под общим руководством Суботая проникла в Венгрию тремя основными отрядами: первый отряд под командованием Шейбана прибыл с севера, между Польшей и Моравией; второй отряд под началом Батыя, прибыв из Галиции, направился через ущелья Карпат между Унгваром и Мункачой, вынудив обратиться в бегство 12 марта 1241 г. наместника, который должен был защищать эти края; третий отряд под командованием Кадана, прибывшего из Молдавии, захватил Вараден и Гзанад, которые были разрушены, население уничтожено с применением чудовищных зверств. Частично ограниченная мобилизация произошла у Пешта между 2 и 5 апреля. [628]

В Пеште венгерский король Бэла IV в спешном порядке собирал армию. Когда он вышел навстречу монголам 7 апреля, они не спеша отступили до места слияния Сайо и Тисы. Именно там на юге Мохи, у слияния рек, Суботай одержал 11 апреля 1241 г. одну из своих самых замечательных побед. Джувейни и Рашид ад-Дин показывают нам Батыя накануне битвы, подымающегося на возвышенность наподобие своего предка Чингиз-хана, чтобы обратиться в течение дня и ночи к Тенгри, Небу, Высшему Божеству монголов. Две армии стояли на разных берегах Сайо. В ночь с 10 на 11 Суботай переправился через реку со своими войсками между Жиринесом и Нажи Чзеком. [629]

На следующий день утром он бросил в бой отряды с флангов, которые стремительно окружили вражеский лагерь до верховьев Чзакалды. По свидетельству Джувейни решительный удар нанес Шейбан, брат Батыя. Венгры были полностью разгромлены, уничтожены или бросились врассыпную. Монголы взяли штурмом и подожгли Пешт, в то время как король Бэла скрылся в стороне Адриатики. Население было подвергнуто неслыханному насилию, которое чаще всего заканчивалось коллективной резней побежденных. Rogeri carmen miserabile полон трагических страниц, почти всегда одинаковых по сути: монголы с большим коварством оказывали содействие успевшим бежать жителям вновь вернуться в родные дома, обещая им полную амнистию; но затем, когда несчастные возвращались, поверив им, то их изрубали всех до последнего. В других случаях они гнали своих пленных впереди себя при осаде укрепленных городов. «Они держались позади этих обездоленных людей и разражались хохотом, когда те падали, и уничтожали всех, кто отступал». Заставив крестьян выращивать для них урожай по их указке, они затем перерезали им горло, наподобие того, что они делали с женщинами из деревень, наглумившись над ними, они отправляли их подальше, чтобы сделать свои грязные дела. [630]

Вся страна вплоть до Дуная попала под иго, за исключением редких крепостей, таких как Гран (Стигония) и Альба Джулиа, которые продолжали оказывать сопротивление. В июле 1241 г. монгольские гонцы достигли даже Нейштадта около Вены. Батый лично переправился через Дунай по льду, 25 декабря 1241 г., и захватил Гран.

Монголы, которые в венгерских просторах обнаружили сходство с их родными степями, остались там на лето и осень 1241 года. Они ограничились тем, что в начале 1242 г. послали принца Калана по следам короля Бэлы, который скрылся в Хорватии и откуда по приближении передовых монгольских отрядов скрылся на Далматском архипелаге. Кадан последовал до Спалато и Каттаро на Адриатике и вернулся в Венгрию после того, как разрушил второй из этих городов (март 1242 г.).

Однако в Монголии 11 декабря 1241 г. скончался Великий хан Угэдэй. Вопрос о праве наследования способствовал уходу монголов из Венгрии. Как известно, Гуйюк и Мунке уже вернулись в Монголию; другие военачальники спешили сделать тоже самое. Подобное обстоятельство несомненно явилось спасением для Запада от более серьезной опасности, которая нависла над ним со времен Аттилы. Монголы приступили к выводу войск, но вновь прибегли к вероломству, заставив своих пленников поверить в то, что они свободны и могут возвращаться к себе. Затем они нагнали несчастных и порубили их. Батый медленно возвращался по дороге вдоль Черного моря через Болгарию (весна 1242 г.), откуда зимой 1242-1243 гг. он достиг, пройдя Валахию и Молдавию, своих мест обитания на нижней Волге.

Итогом этих кампаний монголов в 1236-1242 гг. стало значительное расширение на западе от Волги владений клана Джучи. Этот улус по завещанию Чингиз-хана включал все территории, где прошли монгольские всадники к западу от Иртыша. Теперь же следы копыт стали маршрутом непрерывного кавалерийского перехода от Иртыша до Нижнего Днестра, т.е. до устья Дуная. Эти необъятные пространства стали законным образом владениями Батыя, который был, хотя и номинально, предводителем военной кампании 1236-1242 гг. С тех пор в истории он носит название завоеванной им страны и носит титул «хана Кипчакии».

После смерти Угэдэя (11 декабря 1241 г.), регентство было доверено его вдове, энергичной хатун Торагане. [631]

Эта принцесса, которая первый раз выходила замуж за меркитского предводителя [632] и которую считают меркитского происхождения, и вероятно, была найманкой, находилась у власти с 1242 по 1246 г. Угэдэй завещал трон своему третьему сыну Кучу, а затем, когда тот был убит на войне против династии Сун (1236), трон был завещан старшему сыну Кучу – молодому Ширамону. Но Торагана желала, чтобы Великим ханом стал ее сын Гуйюк. Она продолжала править в качестве регентши, чтобы подготовить избрание ханом Гуйюка.

Период правления Тораганы был отмечен отстранением многих советников Угэдэя, особенно кереитского несторианца Чин-кая, хранителя печати покойного императора [633] и китаизированного киданьца Елю Чуцая, исполнявшего при Угэдэе функции минист-ра финансов, которому она предпочла мусульманина Аб-дурахмана, который обещал регентше удвоить собираемые налоги. Елю Чуцай, будучи свидетелем отклонения его мудрых советов и зная, что это чрезмерное налоговое бремя плохо отразится на уровне жизни народа, умер некоторое время спустя от горестных переживаний в Каракоруме, едва достигнув возраста пятидесяти пяти лет (июнь 1244 г.). Торагана отстранила от должностей еще двух крупных администраторов: на какое-то время мусульманина Масуда Ялавача, правителя Туркестана и Трансоксианы, и насовсем – уйгура Коргюза, правителя Восточной Персии, которого она велела казнить и заменила его ойратом Аргуном Агхой. [634]

Регентское правление, несмотря на то, что ему покровительствовал постаревший Чагатай, было, однако, недостаточно организовано. [635]

Немного времени спустя после начала своего правления, самый молодой брат Чингиз-хана – Темюже Очижин, владения которого простирались, как мы это знаем, между Восточной Монголией и регионом Чжирина, направился со своим войском в имперскую орду с весьма подозрительными намерениями. Прибытие Гуйюка, возвратившегося из Европы в свой улус на Имиле, похоронило его неблаговидные планы. Более серьезной явилась вражда хана Кипчакии Батыя, личного врага Гуйюка, к которому он питал ненависть из-за того, что тот отказался подчиниться ему в период русской военной кампании и за что был отозван. Батый как смог оттягивал на время созыв курултая, на котором Торагана намеревалась заставить избрать Великим ханом Гуйюка. Когда участники были созваны, то Батый, сославшись на болезнь, не явился на курултай. [636]

Курултай состоялся весной и летом 1246 г. около небольшого оз. Кукунор у истоков Орхона, неподалеку от Каракорума. Там был установлен огромный городок из шатров – Сира-орда, Желтая резиденция (золотая), куда съехались все Чингизханидские принцы, за исключением Батыя, а также многочисленные правители провинций и вассалы. Отметим среди них: Масуда Ялавача, ставшего управляющим Туркестана и Трансоксианы, Аргун Аху, управляющего Персией, двух грузинских претендентов – Давида Нарина и Давида Лешу, великого русского князя Ярослава, коннетабля Семпада, брата царя Армении (Цилиции) Хэтума I, [637] сельджукида Килидж Арслана IV, султана Малой Азии с 1249 г., представителей атабе-ка Кирмана из Фарса и Мосула, а также посланника Багдадского халифа. В соответствии с пожеланиями регентши Тораганы, курултай избрал Великим ханом сына Угэдэя – принца Гуйюка, который был возведен на трон 24 августа 1246 г. [638]

Новый Великий хан, впрочем, согласился взять на себя полноту власти при условии, что империя останется с наследственным правом по линии его клана. «И тогда монгольская знать обнажила свои головы, расстегнув пояса, усадила на золоченый трон Гуйюка и приветствовала его, выкрикивая титул кагана. Участники курултая оказали честь новому монарху, совершив девять земных поклонов и все те, кто присутствовал в долине, вассальные принцы, иностранные дипломаты, которые почтительно стояли за пределами ограждения имперского шатра, простерлись одновременно лицом вниз к земле». [639]

Сведения о курултае, состоявшемся в 1246 г. нам хорошо известны из донесения монаха ордена францисканцев Жана Плано Карпини, который был послан к монголам Папой Иннокентием IV в качестве уполномоченного за доставку папского послания, в котором был призыв не нападать на другие нации и принять христианство. Покинув Лион 16 апреля 1245 г., он пересек Германию, Польшу, Русь (он выехал из Киева 3 февраля 1246 г.) и был принят кипчакским ханом Батыем 4 апреля 1246 г. на нижней Волге. Батый направил его к Великому хану через древнюю страну кара-ки-таев на юге Балхаша. Обычно путь проходил через Отрар, Нижний Или и Имиль и через древнюю страну найманов. Плано Карпини прибыл к императорскому двору (сира орда) 22 июля 1246 г., который располагался в полдня пути от Каракорума, где собрался курултай. Он присутствовал при избрании Гуйюка, живой портрет которого дошел до нас благодаря нему: «Когда он был избран, то ему было примерно сорок или не более сорока пяти лет. Он был среднего телосложения, очень умен, дальновиден, собран, с серьезным видом и выдержанными манерами. Никто никогда не видел его хохочущим или слишком веселым. «В плане религиозного мировоззрения Гуйюк проявил благосклонность к несторианству. Плано Кар-пини утверждает, что несторианцы справляли мессу перед шатром этого монарха. Несторианцами впрочем были его несколько министров, его наставник Кадак и кереитский хранитель печати Чинкай. [640]

Одним из его советников являлся «сирийский раввин» Раббан-ата (по кит. Липьената), который отвечал при монаршеском дворе за дело религии». [641]

Это благодаря посредничеству Чинкая и Кадака, Плано Карпини изложил задачи своей миссии при монгольском дворе. Однако ответ, который Гуйюк дал на Папское послание, врученное Плано Карпини, было малоутешительным для христианского мира, ответ, недавно обнаруженный Пельо в архивах Ватикана. В этом ответном тексте монгольский монарх в угрожающем тоне призвал Папу и христианских монахов до того, как рассуждать о распространении христианства, явиться к нему прямо в резиденцию, чтобы выразить свое почтение. Гуйюк между прочим представлял себе власть, данную ему, как нечто божественное. Он говорил от имени Вечного Неба (по-тюрк. Мангу Тангри, по-монг. – Монка Тангри), словно высший представитель божественности и третейский судья различных вероучений. [642]

Получив ответ Гуйюка, Плано Карпини покинул Сира орду 13 ноября и вернулся обратной дорогой по Нижней Волге и резиденцией Батыя, до которой он добрался 9 мая 1247 г. На Запад он вернулся через Киев.

Армянский коннетабль Семпад, которого его брат – царь Армении (Цилиции) Хэтум I в тот же период отправил к Гуйюку (его путешествие длилось с 1247 по 1250 г.), видимо, лучше усвоил, по сравнению с Плано Карпини, те преимущества, которые сулил христианству союз с монголами. Гуйюк оказал ему достойную встречу и вручил ему грамоту, обеспечивавшую царю Хэтуму его покровительство и дружбу. В нашем распоряжении имеется письмо, которое во время путешествия 7 февраля 1248 г. Семпад написал из Самарканда своему зятю – королю Кипра-Генриху I. В нем он отмечает важность несторианского фактора для императорского двора и монгольской империи. Это письмо гласит: «Восточные христиане находятся под покровительством хана, который принял их с большим почетом, предоставил им налоговые льготы и заявил, что он запрещает притеснять их». [643]

Впечатление о суровости, которое Гуйюк произвел на Плано Карпини подтверждает и Рашид ад-Дин. Будучи энергичным, авторитарным, ревностно относящемся к своей власти, считая, что во время правления снисходительного Угэдэя, а затем и по причине регентства своей матери, ослабли государственные рычаги управления, он принял решение восстановить соответственно положение Великого хана и принцев, которое установилось при Чингиз-хане. Он провел расследование по подозрительному поведению старшего дяди Тэмюже Очижина, который замышлял покушение на регентшу и наказал его окружение. Умирая, хан района Или – Ча-гатай (1242) завещал свое наследство своему внуку – Кара Хулаге (сыну Мутужена, который был убит в 1221 г. при осаде Бамиана). Гуйюк, вмешавшийся в качестве верховного правителя в дела этого улуса, назначил на место этого молодого человека, младшего сына Чагатая по имени Иису-Мангу, который был его личным другом (1247). Он послал в Персию верного ему человека Эльджигидая, назначив его верховным комиссаром, который с 1247 по 1251 г. был приставлен или приравнивался командующему Байджу, который находился во главе монгольской армии Могхана. [644]

На Дальнем Востоке Абдурахман, финансовый распорядитель завоеванных китайских провинций был казнен за злоупотребления и заменен Масудом Ялавачем. Кереитский несторианец Чинкай вновь занял место хранителя печати империи в качестве кого и встретился с ним Плано Карпини. Что касается подданных стран, то Гуйюк поделил Грузию между двумя соперничающими претендентами Давидом Лашой, которому достался Картли и Давидом Нарином, сыном царицы Русуданы, которому досталась только Имеретия. В сельджукском султанате Малой Азии (Кония) Гуйюк посадил на трон Килиджа Арслана IV, которого он предпочел его старшему брату Кай-Кавусу II, который правил до тех пор. [645]

В своей решимости устранить растущую независимость, к которой начали прибегать представители других Чингиз-ханидских ветвей, Гуйюк столкнулся со старшим из джучидской ветви – Батыем. В начале 1248 г. между ними сложились напряженные отношения до такой степени, что они начали подготовку к междоусобной борьбе. Избрав поводом желание приблизиться к своему родовому поместью в Имиле, Гуйюк двинулся на запад к Каракоруму. Батый со своей стороны, впрочем, тайно предупрежденный принцессой Соргаткани «главой» клана Толуя, двинулся в Семиречье, дошел до Алакмака в семи днях пути до Каялыга (неподалеку от нынешнего г. Капала), без сомнения, как считает Бартольд, в Алатау между Или и Иссык-Кулем. Столкновение было неотвратимым, когда Гуйюк, раньше времени изможденный злоупотреблением алкоголем и близкими отношениями с женщинами, умер в нескольких днях пути от Бешбалыка, вероятно, по мнению Бар-тольда, в регионе Урунгу. Как считает Пельо, на северо-востоке Бешбалыка (Кучена). [646]

Смерть датируется апрелем 1248 г., а точнее, между 27 марта и 24 апреля, по китайским источникам. [647]

Ему едва исполнилось сорок три года.

Вполне возможно, что эта смерть спасла Европу от грозной опасности. Гуйюк предполагал не только разгромить кипчакского хана, но также, по свидетельству Плано Карпини, подчинить христианский мир. В любом случае, он обращал пристальное внимание на Запад. И напротив, при пришествии к власти клана Толуя, вначале Мунке, а затем в особенности, Хубилая, основным направлением монгольской армии был избран Дальний Восток.

После смерти Гуйюка, его вдова Огуль Каймиш, происхождением из ойратов, как считает D'Oxccon, или из меркитов, поправляет Пельо, вполне разумно справлялась с регентством. [648]

Именно она в 1250 г. приняла в Тарбагатае в регионе Имиля и (Собака принадлежащего наследию династии Угэдэя, посланников Людовика Святого, а точнее, трех доминиканцев – Андрэ де Лон- жюмо, его брата Ги или Гийома и Жана де Каркассона, прибывших через Персию (Таурис) и Талас. Она соблаговолила принять в качестве дани подарки короля Франции и потребовала в письменной форме более четкого принятия решения о подчинении монголам. Посланники короля вернулись к Людовику Святому в Цезарию самое раннее в апреле 1251 г.

Огуль Каймиш хотела бы передать трон одному из принцев по родственной линии Угэдэя, или Ширамону, [649] племяннику Гуйюка, или, что еще предпочтительнее (но он был еще очень молод) – сыну от брака с Гуйюком – Кучу. [650]

Но Батый, который играл теперь основную роль как дуайен Чингизханидского клана, был полон решимости отстранить угэдэидов от власти. Он был заодно с вдовой Толуя – Суаюргактани или Соргактани. Эта принцесса кереитского происхождения (она была племянницей ван-хана Тогрула) и как все кереиты, исповедывала несторианство, и была как умной, так и дипломатичной. [651]

Когда то Гуйюк провел тщательное расследование по злоупотреблениям власти и незаконных присвоений должностных функций, совершенных во вред государству различными Чингизханидскими принцами, и было доказано, что благодаря ей поведение клана Толуя было всегда безукоризненным. [652]

Теперь она считала, что наступил их час. Она сумела убедить Батыя, чтобы Великим ханом был избран один из ее старших сыновей от клана Толуя, а именно, Мунке. [653]

Таким образом, именно Мунке был выбран Батыем и рекомендован на усмотрение курултая, который он созвал в связи с этим в своем лагере в Алакмаке на севере Иссык-Куля, кажется, в 1250 г. Назначение Мунке, впрочем, было решено только уполномоченными представителями династий Джучи и Толуя, так как, по мнению Бартольда, представители династий Угэдэя и Чагатая, или вообще не прибыли на ассамблею, или покинули Алакмак до окончательного решения вопроса. Когда они узнали, что предлагается кандидатура Мунке, они категорически отказались поддержать это и к тому же курултай проходил вдали от святых мест Чингизханидов и многие представители не прибыли на него. Батый принял решение созвать второй курултай в более полном составе в одном из устраивающих всех месте на Ононе или Керулене и пригласил на него представителей династий Угэдэя и Чагатая, но на все предложения, адресованные им, естественно, последовал отрицательный ответ.

Продолжая свою линию наперекор оппозиции, Батый поручил своему брату Берке провести курултай в Кода-арале или Котою-арале [654] на Керулене. Несмотря на протест со стороны представителей династии Угэдэя, которые отказывались соглашаться с устранением их от управления империей, а также, несмотря на возражения Иису-Мангу, предводителя улуса Чагатая, который поддерживал угэдэидов, Берке провозгласил Великим ханом Мунке (1 июля 1251 г., по свидетельству Джувейни). Таким образом, империя перешла окончательно от династии Угэдэя к династии Толуя. [655]

Относительная легкость, с которой произошло это событие, напоминавшее государственный переворот, объясняется тем, что перед сильной личностью Мунке, законные наследники династии Угэдэя были совсем юными и недостаточно проявившими себя принцами. Оно объясняется также той временной диктатурой, которую в период безвластия Батый мог использовать как дуайен Чингизханидского клана и предводитель его старшей ветви. Правдоподобно и то, что устранение династии Угэдэя от власти в пользу клана Толуя, явилось нарушением легитимности, которую основные пострадавшие от такого хода событий не могли принять, не отреагировав соответствующим образом. После устранения от власти клана Угэдэя, в частности Ширамона, его члены явились после подобного переворота к концу курултая, чтобы создать видимость признания Великого хана, но в действительности, кажется, они намеревались с их войском неожиданно захватить его и лишить трона. Но их намерения стали известными. Сопровождающий отряд был обезоружен, их советники, в частности, Кадак и Чинкай, были преданы казни, [656] а все оставшиеся были заключены под стражу.

Мунке сурово расправился с несчастными кузенами. Старая регентша Огуль Каймиш, которую он ненавидел («женщина, хуже чем собака», говорил он Рубруку) была лишена одежды и подвергнута допросу, зашита в мешок и утоплена (май-июль 1252 года). Хубилай, младший брат Мунке, на какое-то время спас Ширамона, которого он призвал в китайскую армию, но в дальнейшем он не смог помешать Мунке утопить этого молодого несчастного принца. Кучу, молодой сын Гуйюка, был отправлен в один из кантонов на западе Каракорума. Не был наказан Кадан, который тут же подчинился Мунке (и сам стал исполнителем мстительного акта, в частности, против Эльджигидая). В живых остался также Кайду. Вдвоем они сохранили за собой угэдэйский улус Имиля. В дальнейшем мы узнаем, что Кайду впоследствии возглавил борьбу за возвращение законных прав угэдэидам и причинил ужасные неприятности преемнику Мунке. Наконец, Мунке приговорил к смерти предводителя чагатайского улуса Иису-Мангу, который выступил против него и заменил его другим чагатаидом, Кара Хулагой, а затем вдовой последнего – принцессой Оргханой (1252). Бури, другой внук Чагатая, который нанес Батыю оскорбление в ходе европейской военной кампании, был выдан Батыю и умерщвлен им. [657]

Мунке, которому исполнилось сорок три года, когда он стал императором, был после Чингиз-хана одним из самых примечательных монгольских Великих ханов. Неразговорчивый, противник излишеств и разврата, находя расслабление только во время охоты, он приложил все усилия для усиления ясака и выполнения предписаний своего предка. Полный энергии предводитель, строгий, но справедливый управленец (он до последнего рассчитался с огромными переводными векселями, подписанными его предшественниками, так и не выплаченными последними), [658] жесткий, но мудрый политик, доблестный воин, он восстановил полностью мощную структуру, созданную Чингиз-ханом. Ничего не потеряв из черт своей расы (как это произойдет с его преемником Хубилаем), он завершил подготовку для монгольской империи квалифицированных управленческих кадров и превратил подвластную ему страну в крупное законное государство. В начале своего правления те обязательства, которые он принял по отношению к Батыю (который буквально посадил его на трон), привели фактически с соблюдением закона, как на это указал Бартольд, к некоему разделу власти, так как Батый практически царствовал независимо на западе от Балхаша. [659]

Но позже, в связи со смертью Батыя, Мунке вновь стал единственным всевластным хозяином монгольского мира. Предводители различных улусов и владельцы земель из числа Чингизханидов считали вправе быть освобожденными от налогообложения или передачи части доходов страны уполномоченным центральной власти. Мунке положил конец подобной практике. Вполне очевидно, что если бы он прожил еще больше, а его преемники следовали его политике, то монгольская империя, вместо того, чтобы быть поделенной на ханства Дальнего Востока, Туркестана, Персии и Руси, осталась бы относительно унитарным государством.

Мунке. воспитанный матерью, исповедовавшей несторианство, кереитской принцессой Соргактани, относился благосклонно к несторианству. Хранителем печати он назначил несторианца – Кереит Болгая. [660]

Но он также с симпатией относился к буддизму и даосизму. С 1250-1252 гг. при императорском дворе он назначил предводителя даосистской церкви и «главного хозяина» буддистов. Первым был монах Ли Чачанг, вторым – лама «из западных стран» по имени Намо. [661]

В эту эпоху особым распоряжением монарха пользовался Ли Чачанг. В 1255 г. Мунке присутствовал на бурном совещании, где участвовали буддистский монах Намо и даосисты. [662]

В 1256 г. при его дворе в Каракоруме состоялось нечто вроде церковного собора. Он говорил Рубруку: «Все эти религии как пять пальцев одной руки». Но буддистам он говорил, что «буддизм является ладонью руки, а все остальные религии – пальцы той же руки". В самом деле, кажется, что, балансируя между буддистами и даосистами, Мунке закончил тем, что склонился в пользу первых, особенно после коллоквиума в 1255 г., где даосисты были уличены в том, что распространяли апокрифы, которые извращали происхождение буддизма. В остальном монгольский монарх использовал все верования в своих политических целях. Именно с учетом этого, он поставил предводителем буддистов бонзу Кай Юаня, а верховным над даосистами назначил личность, также преданную интересам монголов.

В эпоху правления Мунке, Людовик Святой послал с миссией к монголам францисканца Гийома де Рубрука (родом из под Касселя). [663]

Рубрук, покинув Константинополь 7 мая 1253 г., [664] добрался Черным морем до итальянских факторий в Крыму (прибыл в Солдаю 21 мая). Он продолжил путь из Крыма в русские степи, то есть в кипчакское ханство, и у него сложилось впечатление, что он попал в другой мир, мир жизни номадов среди безмолвных просторов, которые после массового истребления древних кипчакских тюрков, были океаном растительности, на горизонте которого неожиданно возникали патрули монгольской кавалерии. «Когда я очутился среди татаров, мне в самом деле привиделось, что я был перемешен в другой век». Описание монгольских орд Рубруком стало хрестоматийным. «У них нет постоянного места жительства, так как они разделили между ними всю Скифию, которая простирается от Дуная до Дальнего Востока и каждый предводитель в соответствии с тем, мало или много находилось под его началом людей, знал границы своих пастбищ и определял, где он должен оставаться в зависимости от времени года. При наступлении зимы они направляются к более теплым краям на юге, летом они возвращаются к более умеренным краям на севере». Рубрук со знанием дела описывает монгольские шатры из войлока, установленные на повозках и зачастую служившими передвижными поселениями. Что касается самих монголов, никто лучше не описал их, чем наш францисканец: «Мужчины сбривают небольшое каре на голове и то, что остается от волос на голове, они завивают в косички, которые свисают с каждой стороны висков, падая до ушей». Укутываясь зимой изделиями из меха, они надевают летом одежды из шелка, доставленного из Китая. Наконец, они не расстаются с огромными сосудами с кумысом, броженным кобыльим молоком, национальным монгольским напитком и вином». [665]

31 июля Рубрук достиг ставки Сартака, сына Батыя, в трех днях езды от Нижней Волги. Несмотря на то, что наш францисканец не отдавал себе в этом ясного отчета, Сартак был несторианцем и Рубрук был препровожден к нему «неким несторианским христианином по имени Кайат, который относился к знатным людям двора». [666] И даже если это неправда, что при Сартаке Рубрук встретился с тамплиером, этот принц был достаточно информирован о происходящем на Западе. Когда Рубрук сказал ему, что самым могущественным монархом христианского мира был император, тот на это заметил, что гегемония на тот момент перешла к Людовику Святому. После того, как Рубрук, выйдя из стоянки Сартака, пересек Волгу, он был принят в ставке Батыя на восточном берегу реки. «Батый восседал на высоком месте или троне, величиной с кровать, покрытой позолотой, куда вели три ступеньки. Около него находилась одна из его жен; другие же мужчины находились на правой и левой сторонах от нее». В свою очередь Батый направил Рубрука ко двору Великого хана Мунке. Францисканец пересек Яик или реку Урал и вошел в азиатские степи, «это безлюдное пространство, подобное огромному морю». Он спустился вдоль Чу, провел шесть дней в Таласе, пересек Или, прошел на север Или через город Эквис», населенный таджиками, говорящими на персидском языке и, который, при скрупулезном исследовании Бартольда, может оказаться ни чем иным, как Ики-огузом М. Кашгари, [667] затем через «Кайлак» (Кайлык, неподалеку от нынешнего Капала), где процветала значительная несторианская община, а также уйгурская буддистская община, где Рубрук слышал чтение От mami paolme. Говоря об уйгурах, Рубрук пишет, что «татары (= монголы) заимствовали их письменность и алфавит, а письма, которые хан Мангу (= Мунке) шлет Вашему Величеству (Людовику Святому) написаны на монгольском языке, но уйгурскими буквами».

30 ноября 1253 г. Рубрук покинул Кайлык и, пройдя по восточной части озера Балхаш, пересек регион Имиля или Тарбагатая, вотчины угэдэидов, где начиналась древняя страна найма-нов на южных отрогах Алтая, и, наконец, он достиг ставки Мунке, который дал ему аудиенцию 4 января 1254 г. «Нас сопроводили во дворец, войлочный полог был приподнят и мы вошли, напевая гимн: A solis oxtu. Там все было покрыто золотканными материалами. В самой середине стоял сосуд на огне, наполненный терном, корнями полыни и лепешками из коровьего навоза. Великий хан сидел на небольшой кровати, одетый в богатый, хорошо люстрированный халат из мягкой ткани, напоминавшей шкуру нерпы. Это был человек среднего телосложения, с немного вздернутым и плоским носом в возрасте примерно сорока пяти лет. Хан отдал распоряжение преподнести нам напиток, сделанный на основе риса, цвет которого был светлым, а вкус напоминал белое вино. Затем он приказал принести несколько видов хищных птиц, которых поместил на руку, рассматривая их в течение длительного времени. Потом он повелел нам говорить. Переводчиком у него был несторианец».

В ставке Мунке Рубрук неожиданно встретил жительницу Лотарингии из Метца, по имени Пакетта, которая была привезена из Венгрии и которая была на службе одной из несторианских жен этого монарха. Сама она стала женой русского, работавшего там архитектором. Рубрук также встретил там при дворе Каракорума парижского ювелира Гийома Буше, «брат которого жил у Большого моста в Париже» и который поочередно работал на богатую вдову Соргактани, затем на самого молодого брата Мунке – Арик-богу, с симпатией относившегося к христианам. Рубрук заметил, что во время торжественных приемов при дворе, первыми к посещению допускались несторианские священники с их украшениями для того, чтобы освятить бокал Великого хана, а за ними следовало мусульманское духовенство и «языческие» монахи, то есть буддисты и даосисты. Сам же Мунке иногда сопровождал свою несторианскую супругу во время молебна в церковь. «Он вошел туда, ему занесли золоченую кровать, на которую он сел рядом с императрицей, своей супругой, напротив алтаря». [668]

Рубрук прибыл к императорскому двору в Каракоруме 5 апреля 1254 г. Гийом Буше, которого высоко ценили как мастера золотых дел при дворе, встретил его с «большой радостью. Его жена была дочерью сарацина, родившегося в Венгрии. Она хорошо владела французским и команским языками. Там же мы встретили другого человека по имени Базиль, сына англичанина, тоже родившегося в Венгрии и владевшего теми же языками, что и его супруга». В Пасху в 1254 г. Рубруку было дозволено справлять богослужение в несторианской церкви Каракорума, где «ювелир Гийом создал образ святой девы Марии в виде скульптуры, наподобие той, что была сделана во Франции». Неподалеку от несторианской церкви в Каракоруме имелись две мечети и двенадцать пагод или храмов «с идолами». У Рубрука была возможность видеть на дивном богослужении Арикбогу, одного из принцев, наиболее благосклонно относящегося к христианству, «который протягивал нам руку, делая крестное знамение наподобие наших епископов». Однажды, когда возникли разногласия между мусульманами и христианами в присутствии Рубрука, то тот был свидетелем того, как Арикбога публично встал на сторону христиан.

30 мая 1254 г. накануне Троицынова дня в присутствии трех третейских судей, назначенных Мунке, Рубрук вел перед присутствующими в Каракоруме крупную религиозную дискуссию в процессе которой, заняв позицию теизма, он встал на сторону мусульманских богословов в их споре против буддистских философов. [669]

Рубрук покинул Каракорум 18 августа 1254 г. с ответом Мунке Людовику Святому: «Такова воля Вечного Неба. Есть только один бог на небе и только один монарх на земле – Чингиз-хан, сын Бога».

И от имени Вечного Неба и каана, его наместника на земле, Мунке предписал королю Франции признать себя вассалом. [670]

За два месяца и шесть дней Рубрук проделал обратный путь из Каракорума до Волги. По пути он встретился с царем Армении – Хэтумом I, который направлялся к императору, и в сентябре Рубрук достиг ставки Батыя, которая, кажется, в тот момент находилась в новой резиденции в Сарае. Оттуда через страну аланов и Дербентский пролив, Рубрук добрался до Могана, где был встречен найоном Байджу, командующим монгольской армией в Персии, в то время как его переводчик направился в Таурис к Аргуну Ахе, гражданскому управляющему той же Персии. Затем через Нахичевань, где он встретил Рождество, Эрд-зинджан, Кайсарию и Конию в сельджукском султанате, он пошел в направлении Малой Армении, чтобы сесть на судне в Ла-жаццо, чтобы доплыть до Кипра.

Царь Армении (т.е. арменизированной Цилиции) – Хэтум I, которого он встретил по пути следования из Монголии, оказался лучшим дипломатом, чем он. [671] Рубрук жил с опасением, что будет спровоцировано монгольское вторжение. Что же касается ловкого армянского монарха, то он сумел избежать интервенции, направив ее против мусульманского мира во благо христианства. С этой целью он прибыл вначале в Каре, где находилась стоянка Байджу, командующего монгольской армией в Персии (1253). Оттуда через Дербентский пролив он достиг стоянки Батыя на Нижней Волге, затем резиденции Мунке около Каракорума. Император принял армянского царя 13 сентября 1254 г., "находясь в зените своей славы".

Мунке оказал прекрасный прием верному вассалу, вручил ему охранную, или инвеститурную грамоту, [672] "документ, – как гласит армянская хроника Киракоса, – скрепленный печатью и указание на абсолютный запрет что-либо предпринимать против предъявителя документа или представителей государства Хэтума. Он также вручил грамоту о неприкосновенности церквей где бы это ни было". Другой армянский историк – монах "Хэйтон" в своем труде Flor des estoirex Orient, уточняет также, что Мунке заверил своего гостя, что крупная монгольская армия под началом его брата – хана Хулагу нападет на Багдад, разрушит их «смертельного врага» – халифат и вернет Святую Землю христианам. [673]

В действительности это обещание, по крайней мере, было выполнено частично. Хэтум в полной уверенности покинул императорский двор монголов 1 ноября и возвратился в Цилицию по обычному маршруту: Бешбалык (Кучен), Алмалык (около Кульджи), Амударья и Персия, в июле 1255 г. [674]

Мунке вдохнул новый импульс монгольским завоеваниям, практически прерванным после смерти Угэдэя. С одной стороны, во время курултая, созванного в 1253 г. у истоков Орхона, он решил, что его младший брат – Хулагу завершит завоевание Персии, подчинив Багдадский халифат и Месопотамию, после чего Хулагу пойдет на завоевание Сирии (мы увидим дальше продолжение этой военной кампании). С другой стороны, Мунке лично со своим братом Хубилаем [675] возобновил войну против китайской империи Сун.

Китайцы же на самом деле вопреки бесхребетности двора Ханг-чэу, бездеятельности министров и личной мягкотелости принцев династии Сун, оказали монгольскому вторжению неожиданное сопротивление. Доблестный китайский полководец Мин Кин (умер в 1246 г.) отобрал у монголов важный город Сиангян, расположенный на среднем течении реки Хань (1239) и длительное время сражался с ними за обладание Центральным Сычуанем или Чэнду, дважды опустошенным ими, но окончательно перешедшими в их руки только в 1241 г. [676]

Дело в том, что в этом огромном человеческом улье Южного Китая, пересеченного множеством рек и с гористой местностью, с большим количеством городского населения, война не смогла быть ничем иным, как осадной войной, когда всадники степей теряли свою мобильность и маневренность. Завоевание Северного Китая было осуществлено до Чингиз-ханидов другими тюрко-монгольскими ордами, хунну и сяньби в IV в., то-па в V в., киданями в X в., цинами в XII в. При завоевании Южного Китая, все, начиная от топа до цинов, потерпели неудачу. [677] Для того, чтобы завоевать Южный Китай нужна была тактика ведения войны по-китайски, с использованием большого количества китайских пехотинцев, с применением целой «батареи» осадных машин, задействованных китайскими или мусульманскими инженерами.

Мунке сосредоточил все свое внимание на событиях, происходящих в Китае в целях координирования усилий монгольских войск, которые до тех пор были не согласованы. Его младший брат Хубилай, которого он тоже привлек для осуществления поставленных целей, с большой ответственностью, чем он сам, отнесся к этому, лично увлекшись китайской цивилизацией, и приняв решение искать удачи именно в этом направлении. В 1251 г. Мунке поручил ему управление завоеванными районами Китая, затем передал в его владения Хунань (административная единица, которая была гораздо крупнее, чем современная провинция, которая сегодня называется таким же образом, потому что она включала территорию между Желтой Рекой и Янцзы вплоть до 110° по Гринвичу на западе), [678] плюс уезд Конгчанг на Верхнем Вэе в современной Ганьсу. Хубилай, исполняя свои функции, пользовался советами просвещенного китайца Яо Шу, который, когда Хубилай был молодым, обучал его основам китайской письменности. В своих владениях в Хунани он прилагал усилия для восстановления земледелия, разрушенного войной, распределяя среди крестьян инструменты сельскохозяйственного назначения, семена для посевов, заставляя даже солдат стать на время земледельцами.

Перед тем как начать наступление по всему фронту на империю Сун на Нижнем Янцзы, Хубилай по приказу Мунке изменил маршрут. Совместно с Урианкатаем, [679] сыном великого Суботая, он вышел из Шеньси к октябрю 1252 г., пересек Сычуань и проник в Юннань. Эта последняя страна, тогда еще чуждая Китаю, с VIII в. составляла отдельное царство Наньчао или Тали, некитайское государство по происхождению ло-по или тай, которое было независимым в условиях альпийских высот. Хубилай овладел Тали, вражеской столицей и Шаньсу (Юнаньфу или же Пингтингхианг?), где скрылся правитель Тали, называемый китайцами Туан Хингче (1253). [680]

Он, впрочем, оставил принца на троне в качестве махараджи, но приставил к нему «монгольского» чиновника, коим являлся присоединившийся китаец Лю Шэчон. Несмотря на то, что бывшая династия была сохранена, весь Юннань был разделен на монгольские командорства. [681] Уриянкатай напал затем на тибетцев и принудил их, по меньшей мере тех, кто был по соседству, признать монгольский сюзеренитет.

В конце 1257 г. Уриянкатай атаковал королевство Аннам (столица Ханой). Он спустился из Юннаня в долину Тонкина и разграбил Ханой (декабрь 1257 г.). Король Аннама – Тран Тайтонг посчитал благоразумным признать себя некоторое время спустя вассалом (март 1258 г.).

В сентябре 1258 г. на курултае, который состоялся в Монголии, Мунке принял решение взять на себя руководство ведением войны против китайской империи Сун. С основными силами монгольской армии он проник из Шеньси в Сычуане (октябрь 1258), захватил Пао-пинг (к декабрю 1258), но не смог, несмотря на все усилия, овладеть Хочэу, нынешним Хотзюанем, важным пунктом из-за своего месторасположения на разветвлении Киалингкианга и ее двух притоков. Он скончался в этом городе из-за дизентерии, которой заразился во время осады (11 августа 1259 г.).

В то время, когда умер Мунке, его брат Хубилай, который пришел с Хубея с другой монгольской армией, осадил город Вучэу, современный Вучан на среднем течении Янцзы перед Ханькоу в Хубее. В то же время Уриянкатай (который вернулся из Тонкина в Юннань в конце 1257 г.) прошел от Юннаня до Куангси, где он напал на Куэйлинь и затем прибыл в Хунань для осады Чанша. [682]

Империя династии Сун была атакована одновременно на севере, западе и юге, когда смерть Мунке дала короткую передышку в военных действиях. В действительности, Хубилай, стремившийся беспрепятственно сесть на Чингиз-ханидский трон, поспешил заключить мир или перемирие с министром династии Сун – Кия Сютао, при котором Янцзы служила бы пограничной линией между двумя империями и вернулся в Хубей во главе своей армии.

У Мунке осталось трое братьев: Хубилай, Хулагу и Арикбога. [683] Хулагу, который стал ханом Персии с 1256 г., находился на достаточно отдаленном расстоянии от Монголии, чтобы оказывать какое-то влияние на империю. Оставались Хубилай и Арикбога. В связи с тем, что Арикбога являлся самым молодым, ему было поручено правление родной страной, он возглавил правительство в монгольской столице – Каракоруме. Владея Монголией, он готовился провести там курултай для того, чтобы быть избранным Великим ханом. Но Хубилай опередил его. Приведя свою армию из Вучана к северу, он подошел к подступам Китая и Монголии, в Чаньту, современном Кайпине, где в свое время основал летнюю резиденцию (неподалеку от нынешнего Долоннора, между Чахаром и Жехолем). 4 июня 1260 г. он был провозглашен там Великим ханом сторонниками в лице своей армии. [684] Ему тогда исполнилось сорок четыре года. [685]

Известно, что по Чингизханидским законам это поспешное избрание не было полностью легитимным. Курултай по обычаям дол-жен был состояться в Монголии, в присутствии представителей четырех Чингизханидских улусов, которых следовало бы собрать заранее. Со своей стороны в Каракоруме Арикбога также принял решение стать Великим ханом; в этом ему способствовал несторианец-кереит Болгай, который был главным министром Мунке; в Китае даже монгольские военоначальники, которые командовали войсками в Шеньси и Сычуане, склонялись на его сторону, но Хубилаю удалось быстро присоединить к себе войска этих двух провинций. Победа Хубилая над Арикбогой на востоке Каньчеу (Каньсу) подтвердила его решимость в овладении монгольским Китаем. Развивая свое преимущество, Хубилай провел зимовку в конце 1260 г. на р. Онгкин на юге Каракорума, в то время как Арикбога отошел к верхнему Енисею. Хубилай допустил ошибку, посчитав, что на этом война закончилась. Он вернулся в Китай, оставив небольшой гарнизон в Каракоруме. В конце 1261 г. Арикбога вернулся, изгнал гарнизон Хубилая и продвинулся в направлении своего соперника. На просторах Гоби произошло два крупных сражения, в первом из которых Хубилай, одержав победу, вновь совершил оплошность, прекратив преследование Арикбоги. А второе сражение, которое имело место десять дней спустя, было весьма ожесточенным и не привело к окончательному результату.

На стороне Арикбоги выступил принц Кайду, предводитель династии Угэдэя, царствовавший на Или, в Тарбагатае и чагатайский принц Алгху или Алугху, который помог ему овладеть улусом Ча-гатая, оттеснив кузину Органу. Благодаря такой помощи его силы не уступали силам противника, когда к концу 1262 г. Алгху откололся от Арикбоги, чтобы сблизиться с Хубилаем. Такой оборот событий изменил расстановку сил. В то время как Хубилай вновь овладел Каракорумом, изгнав из монгольской столицы войска Арикбоги, который в то время воевал в районе Или против Алтху. Зажатый с двух сторон своими соперниками, Арикбога сдался Хубилаю (1264). Хубилай простил его, но приказал казнить некоторых его основных сторонников, в числе которых находился министр несторианец Болгай (1264). [686]

Арикбога практически находился в заключении вплоть до самой смерти в 1266 г.

Освободившись от семейного соперничества, Хубилай предпринял завоевание империи Сун. Император Туцзун (1265-1274) доверил своему злополучному министру Киа Сютао, который нейтрализовал усилия военоначальников порой весьма лояльных; и после смерти Туц-зуна, Киа Сютао возвел на престол мальчика четырех лет – Канси (1275-1276), от имени которого он правил. Что же касается Хубилая, то в этой войне под его началом находились два замечательных полководца – Баян [687] и Атчу (последний был сыном Урианкатая и внуком Суботая), которому оказывал содействие уйгур Ариккайа. В 1268 г. Атчу предпринял осаду двух близких городов Сианг-янга и Фанченга, которые являлись главенствующими в нижнем бассейне реки Хань в Хубее. Эта знаменитая осада длилась пять лет (1268-1273). Она была полна героических эпизодов, таких как обеспечение всем необходимым Сиянг-янга, с использованием водного препятствия, порученное двум храбрым полководцам Чан Ку и Чан Шуэну, попытка, которая стоила им жизни (1271). Лю Вэнхуан, защитник Сианг-янга, оказал яростное сопротивление. Тогда Ариккайа вызвал из Месопотамии (1272) двух известных мусульманских инженеров Ала ад-Дина из Мосула и Исмаила из Хилла с осадными механизмами, при помощи которых сопротивление осажденных было сломлено. [688]

В феврале 1273 г. Фанченг пал, а в марте того же года Лю Вэнхуан, взбешенный дворцовыми интригами, сдал город Сианг-янг.

Будучи повелителями бассейна нижнего течения Хань, Баян и Ачу спустились вниз по течению Янцзы, подчинив себе в 1275 г. местности Восточного Хубея (Ханйан, Чичэу, Вуху, Тайпинь и Нинкуо) и Цянсу (Нанкин и Чэнкиан). [689]

Баян овладел затем Чокиангом, захватил Чангчэу и достиг столицы династии Сун, великого города Хангчэу. Империатрица-регентша, обескураженная подобным ходом событий, сдала местность(январь-февраль 1276). Баян отправил юного императора к Хубилаю, который по-гуманному отнесся к нему (25 февраля 1276). [690]

По тому времени можно судить, какой этап в развитии прошли монголы со времен Чингиз-хана: за период двух поколений полу-варвары Онона подтянулись до уровня древних китайских цивилизаций.

Оставалось завоевать собственно говоря южную часть, где китайцы оказывали самое упорное сопротивление. Ариккайа захватил крупный город Чангшу в Хунани и Куэлинь в Цзянси (1276). Война, которую Хубилай развязал в Монголии против своих восставших сородичей, дала возможность краткой передышки непоколебимым сторонникам династии Сун, которые предприняли усилия собраться с силами в районе Фуцзяна и Гуандуна. Но монголы, выполняя приказы генерала Согату, один за другим отвоевали порты Фуцзяна (Фучэу, Тзюанчэу, 1277) и Гуандуна (Кантон, 1277 и Чаочеу, 1278). Последние китайские «патриоты», под предводительством славного героя Чанг Шэкиа, укрылись на кораблях своего флота с новым юным принцем династии Сун – Типингом, которому было девять лет. 3 апреля 1279 г. на этот флот у острова Яшань напала монгольская эскадра на юго-востоке Кантона, в результате чего флот был разгромлен, захвачен и рассеян, а император Типинг утонул.

В первый раз весь Китай, включая южную часть, оказался в руках тюрко-монгольского завоевателя. Хубилаю удалось сделать то, что не удавалось совершить тюркам династии Топа в V в., ни тунгусам Джурджитам XII в. Он осуществил мечту, которая подспудно лелеялась вот уже в течение десяти веков «всеми теми, кто жил в войлочных палатках», где сменяли друг друга бесчисленные поколения кочевников. Вместе с ним кочующие пастухи степей, «все те, кто являлся сыновьями Серого Волка и Оленихи», стали, наконец, властителями Китая, то есть самого компактного населения оседлых земледельцев Азии. Однако завоевание проходило достаточно медленно и самые опасные последствия оказались как бы смягченными. Что же касается личности Хубилая, в действительности оказалось то, что внук кочевых народов покорил Китай, который в свою очередь приобщил последнего к китайской цивилизации. Таким образом, он смог осуществить поставленную цель своей личной политики: стать истинным Сыном Неба, сделать из монгольской империи китайскую. В этом плане путь был свободным. После ухода династии Сун, он стал законным властителем империи с пятнадцати вековой историей. Его династии, которая приняла название династии Юань (1280-1368), не оставалось ничего более, чем продолжить историю XXII китайских династий прошедших времен. Вот явное свидетельство подобного китаизирования: Хубилай, даже после того, как отвоевал у Арикбоги Каракорум, никогда там не жил. С 1256-1257 гг. он сделал свой выбор, обосновав летнюю резиденцию в Шангтоне или Кайпине у Долоннора в сегодняшнем восточном Чахаре, где отдал распоряжение построить ансамбль дворцов. В 1260 г. он перенес столицу в Пекин. В 1267 г. приступил к строительству на северо-востоке бывшего пекинского городского поселения нового города, который назвал Тайту «Великая столица», который также известен под названием Город Ханов, Ханбалык или Камбалюк в произношении западных путешественников. Город стал зимней стоянкой монгольских монархов, в то время как Шаньту оставался летней резиденцией. [691]

Став императором Китая, Хубилай потребовал признания другими государствами Дальнего Востока, которые традиционная китайская политика рассматривала без особого разбора как естественных союзников.

Корея, несмотря на то, что была оккупирована монгольскими гарнизонами, находилась в состоянии постоянных бунтов. Корейская правящая династия обосновалась на острове Кангхуа, напротив Сеула, откуда она руководила сопротивлением. [692] Однако в 1258 г. старый правитель Котжон закончил тем, что передал своего сына Вэнтжона в качестве заложника Мунке. Хубилай, после того, как пришел к власти, отправил молодого принца править Кореей. Он женил его на своей дочери и корейская династия, таким образом связанная с династией Юань, стала отныне послушным вассалом. [693]

Хубилай потребовал также своего признания от Японии. После того, как регент Японии – шиккен Хойо Токимунэ (1251 – 1284) отказал ему в этом дважды, Хубилай направил против японского архипелага флот в количестве 150 судов с экспедиционным корпусом, который высадился на юго-востоке Кореи, разгромил острова Цусиму и Икишиму и обосновался в бухте Нагасаки на острове Кюишю провинции Шикузена около пролива Шимоносеки (1274). Но эти военные кампании степных воинов на море не вписывались в их традиционную тактику; к тому же они составляли только костяк армии оккупантов, так как основные военные силы состояли из привлеченных корейцев и китайцев, которые не отличались особой воинственностью. Произошло то, что воины Куйшу, оборонявшиеся за местность Мизу-ки, оказали такое яростное сопротивление, что после короткого замешательства, вызванного применением китайского огнестрельного оружия, они вынудили агрессора убраться восвояси на их судах.

В 1276 г. Хубилай вновь обращается с тем же требованием подчиниться, на что поступает вновь отказ Хожо Токимунэ. В июне 1281 г. Хубилай после длительной подготовки высылает против Японии еще более мощную армаду, в которой, как указывается в источниках, было 45 000 монголов и 120 000 китайцев и корейцев, которые высадились в бухте Нагасаки и на островах Такашима и Хирадо в провинции Хизен. Но и на этот раз монгольские войска постигла неудача, а китайско-корейские солдаты, не представлявшие грозную силу в военном отношении, не смогли противостоять яростной обороне японцев. К тому же 15 августа 1281 г. чудовищный тайфун разбросал, а вернее уничтожил монгольскую эскадру. Армия монголов, оторванная от своей основной базы, была взята в плен или частично уничтожена. [694]

Хубилаю не повезло и в Индокитае. В то время Индокитай был разделен между четырьмя крупными государствами: королевством Аннам (Тонкин и север современного Аннама) с элементами китаизированной культуры; королевство Чампа (центр и юг современного Аннама), малайзио-полинезийской расы, с элементами индийской, брахманской и буддистской культур; кхмерская империя или империя Камбоджа, мун-кхмерсой расы, также впитавшей индийскую, брахманскую и буддистскую культуры; и бирманская империя, бирмано-тибетской расы, с индийской культурой и буддистской религией, от которой зависела Пегу, мун-кхмерской расы с буддистской религией. В 1280 г. магараджа Чампы – Индраварман IV, запуганный послами Хубилая, согласился на монгольский протекторат, но народ отказался, чтобы его страну разделили на китайские провинции (1281). Тогда Хубилай отправил морем из Кантона в Чампу небольшую армию под командованием Согату (по-кит. Соту), которая овладела чампской столицей Виджаей или Шабаном неподалеку от нынешнего Биндинха (1283), но которая не смогла одержать полной победы над чампской герильей и была вынуждена уплыть восвояси. В 1285 г. Хубилай послал в Индокитай, на этот раз из Тонкина через Лангсон, более многочисленную армию под командованием одного из его сыновей – принца Тогона или Тогана, который напал на аннамитов. Тогон, одержавший победу у Бакнинха, дошел до Ханоя, но затем потерпел поражение в Шондонге в Дельте и был отброшен в Китай. В то же время Согату намеревался захватить Тонкий с тыла через южную сторону. Высадившись в Чампе, он поднялся через Нгхеан и Тханхоа навстречу Тогону, но подвергся неожиданному нападению, и был разгромлен аннамитами в Тайкьете (1285). В 1287 г. в результате новой монгольской военной кампании, начатой из Тонкина, был захвачен Ханой, но монголы не могли там удержаться и вынуждены были отступить. Король Аннама Тран Нхонтон (1278-1293), победоносно отразивший все атаки, с триумфом возвратился в свою столицу. Однако с 1288 г. он счел благоразумным признать себя вассалом Хубилая, но из-за того, что он отказался лично явиться в Пекин, Хубилай задержал его посланника Даоту Кия (1293). Император Темюр, преемник Хубилая, вынужден был, в конце концов, помириться со старым «восставшим вассалом» (1294). Король Чампы также признал акт вассального подчинения. [695]

В Бирме монголы с 1277 г. овладели ущельем Бхамо, которое открывало путь в долину Ирауадди. (Марко Поло очень красочно описал битву, в которой монгольские лучники одержали верх над бирманскими боевыми слонами). В 1283-1284 гг. они вновь оккупировали страну, а бирманский монарх король Паган Нарашихапати (1254-1287) бежал из столицы. Однако только в 1287 г. в течение третьей военной кампании монголы дошли до бирманской столицы Паганы, спустившись по долине Ирауадди, которую они разграбили. В 1297 г. новый король Паганы – Киозва для того, чтобы остановить разбой, признал себя вассалом Хубилая. В 1300 г. монголы вступили в Бирму чтобы восстановить порядок среди мелких шаньских предводителей, которые могли бы вступить в борьбу за овладение королевским престолом Паганы. [696]

Влияние монголов должно было распространиться до Камбоджи. В 1296 г. преемник Хубилая император Темюр отправил в эту страну посольскую миссию, в которой находился Чэу Такуан, оставивший свои записи об этой миссии. [697]

Также, начиная с 1294 г., два тайских королевства (иамских) Ксенгмая и Сокотая признали себя вассалами. [698]

Наконец, в январе 1293 г. Хубилай отправил экспедиционный корпус в количестве 30 000 человек из Тзюаньчеу на Яву. Главным яванским монархом был король Кедири в восточной части острова. Монгольская армия под командованием китайцев Шэ Пия и Као Хинь одержали над ним победу неподалеку от Маджапахити, благодаря Содействию другого яванского вельможи по имени Раден Виджайи. Монголы захватили вражескую столицу Кедири или Даху. Но затем Раден Виджайя выступил против них и вынудил отступить. Став освободителем острова, он обосновал тогда империю Маджапахит. [699]

Эти «колониальные» кампании имели меньше значения для Хубилая, чем борьба, которую он вел в Монголии против чингизхани-дов других кланов, в частности, против Кайду, внука Угэдэя, которому принадлежало угэдэйское наследие в виде р. Имиль и гор Торбагатая. [700]

Этот монгол, который оставался верным древним традициям и образу жизни своих сородичей, явился живой противоположностью по сравнению с Хубилаем, монголом, который уже был почти китаизирован. Несомненно, многие из монголов и монголоизированных тюрков, озадаченные таким ходом событий, восприняли с сожалением превращение империи в побежденный Китай, становление Великого хана Сыном Неба. Первым противником подобных событий явился Арикбога. Кайду оказался тоже в числе таких противников, но представлял собой более сильную личность и был полон неукротимой энергии. В борьбе против династии Тулуя в лице Хубилая, который, казалось, отходил от чисто Чингизханидских традиций, он предпринял усилия по восстановлению славы династии Угэдэя, отстраненной от империи с 1251 г., т.е. в итоге он решил восстановить легитимность в своем лице. Во всяком случае, Кайду вознамерился создать обширное ханство в Верхней Азии в противовес Хубилаю, выступавшего со стороны Монголии, а также в ущерб чагатаидам со стороны Туркестана.

Как мы увидим далее, Кайду выступил сначала против чагатаидов. Между 1267 и 1269 гг. он одержал верх над чагатаидом Бараком, отнял у него Или и Кашгар, оставив только Трансоксиану. Преемники Барака стали простыми вассалами Кайду, который назначал или отзывал их с назначенных постов по своему усмотрению. Став, таким образом, властителем Центральной Азии, Кайду принял титул каана и вступил в противоборство с Хубилаем.

Хубилай поручил вести войну против Кайду своему четвертому сыну – принцу Номохану или Номокану, [701] послав его с армией в Алмалык в 1275 г., неподалеку от нынешней Кульджи на Или. Номохана сопровождал блистательный штаб принцев, среди которых находились его двоюродный брат Ширажи, [702] сын Мунке, и Токтемюр. Но в 1276 г. Токтемюр, недовольный Хубилаем, вовлек Ширажия в заговор. Вдвоем они предательски захватили Номохана и объявили о своей приверженности Кайду. Они выдали Номохана кипчакскому хану Мангу-Тимуру, союзнику Кайду. Они привлекли на свою сторону Сарбана, второго сына Чагатая, а также других Чингизханидов. Из Алмалыка Кайду дошел до Каракорума (1277). Над Хубилаем нависла угроза. Он вызвал из Китая своего лучшего военоначальника Баяна. Последний одержал победу над Ширажи на Орхоне и отбросил того к Иртышу, в то время как Токтемюр скрывался в киргизской стороне в Танну Оле, где его преследовали и где неожиданно он был взят в плен передовыми отрядами империи. После этого поражения Ширажи, Токтемюр и Сарбан поссорились. Ширажи казнил Токтемюра. Сарбан и Ширажи стали враждовать и после ряда разрозненных боев Сарбан взял в плен Ширажи и вернулся к Хубилаю, доставив к нему плененного Ширажи. Хубилай простил Сарбана, а Ширажи он отправил в заключение на один из островов. В дальнейшем принц Номохан был отпущен на свободу (1278). В итоге заговор провалился из-за посредственности врагов Хубилая.

Но Кайду оставался в состоянии войны с Хубилаем и, по крайней мере, он обладал качествами предводителя. Властитель Имиля, Или и Кашгарии, сюзерен чагатаидов, которым он оставил только Трансоксиану, оставался истинным ханом Центральной Азии перед лицом Хубилая, хана Дальнего Востока. В 1287 г. он создал новую коалицию, куда вовлек предводителей монгольских кланов, родственных по побочной линии, детей от братьев Чингиз-хана. В эту коалицию вошли принцы Ноян, Сигтур или Сингтур и Кадан. Наян, который был либо потомком самого молодого брата Чингиз – хана, Темю-же Очигина, или же полукровка брата Бельгутая, [703] имел вотчину в стороне Маньчжурии; он был несторианцем и по утверждению Марко Поло выставлял кресты на знаменах или на своем флаге. Сингтур был внуком Кассара, первого брата Чингизхана. Кадан был сыном Катчиуна, второго брата Чингиз-хана. [704]

У них также были владения в Восточной Монголии и Маньчжурии. Если бы Кайду привел свои войска из Центральной Азии и Западной Монголии и соединился с отрядами Наяна, Сингтура и Кадана со стороны Маньчжурии, то для Хубилая обстановка оказалась бы опасной.

Хубилай отреагировал весьма быстро на эту возможность возникновения опасности. Он приказал Баяну находиться в районе Каракорума, чтобы воспрепятствовать продвижению Кайду. Сам же он двинулся в Маньчжурию во главе другой армии. С ним находился генерал Юссу-Темюр, сын великого Борчу, самого верного спутника его предка Чингиз-хана. Императорский флот доставил из китайских портов нижнего течения Янцзы в устье реки Леахо огромное количество продовольственных запасов и снаряжение для осуществления этой кампании, где, в самом деле, решалась судьба монгольской империи. Армия Наяна расположилась лагерем у Леаха и была окружена на монгольский манер защитной линией, составленной из повозок. Началась битва. Хубилай, которому исполнилось семьдесят два года, следил за сражением, восседая на деревянном возвышении, которое несли или тащили четыре слона. Рашид ад-Дин свидетельствует, что битва была ожесточенной. В конце концов, Хубилай, безусловно, одержал победу, как об этом говорится в китайской истории, благодаря, как численному превосходству, так и, вне всякого сомнения, также скоординированной сплоченности китайских и монгольских воинов. Наян попал в плен. Как и следовало поступать по отношению к младшему племяннику Чингиз-хана, Хубилай умертвил его, не проливая крови, а просто задушив племянника под кучей войлочных ковров (1288). Несторианцы, которые попали в немилость, поддерживая Наяна, опасались репрессий, но Хубилай отказался рассматривать христианство как виновника мятежа. [705]

Темюр Олджайту, внук и будущий преемник Хубилая, завершил разгром восставших, уничтожив Кадана и принеся мир в Маньчжурию и соседние монгольские уезды.

Кайлу потерял надежду что-либо изменить в делах Дальнего Востока. Тем не менее, он оставался хозяином Западной Монголии на западе Хангая и властителем также Туркестана. Один из внуков Хубилая принц Камала, [706] которому был дан приказ защитить границу у хангайских гор против армии Кайду, потерпел поражение от последнего, был окружен в Селенге, откуда ему с трудом удалось бежать. Хубилай, несмотря на свой преклонный возраст, счел необходимым лично поправить положение на месте (июль 1289). Но Кайду, прибегнув к тактике кочевников, удалился с армией. Баян, который находился во главе императорской армии Монголии со столицей в Каракоруме, провел в 1293 г. победоносную кампанию против войск восставших. В том же году он передал командование армией принцу Те-мюру, внуку Хубилая. Назначенный первым министром Хубилая, Баян скончался в 1295 г., недолго спустя после смерти Хубилая.

Хубилай так и не узнал, чем закончилась война против Кайду. Когда умер Великий император 18 февраля 1294 г., предводитель клана Угэдэя оставался по-прежнему властителем Монголии на западе Хангая и Центральной Азии. Внук и преемник Хубилая император Темюр Олджайту (1295-1307) продолжил борьбу. У Кайду в тот период основным союзником и вассалом был Дува, предводитель улуса чагатаев в Туркестане. В течение 1297-1298 годов Дува неожиданно атаковал и взял в плен доблестного онгютского принца Коргюза (т.е. Георгия, так как не будем забывать, что онгюты были несторианцами), который командовал императорскими войсками Монголии и был зятем императора Темюра Олджайту. [707]

Дува попытался затем захватить врасплох также другую императорскую армию принца Ананды, который охранял границу тангутов (Западный Ганьсу). Но на этот раз его самого внезапно атаковали и он вынужден был бежать. Он отомстил, казнив Коргюза, которого он взял в плен (1298).

В 1301 г. Кайду предпринял последние усилия в борьбе против империи. В сопровождении многочисленных принцев династий Угэдэя и Чагатая, он направился в сторону Каракорума, где командовал принц Хайшан, племянник императора Темюра. В августе 1301 г. в местечке между Каракорумом и рекой Тамир, левого притока Орхона, разыгралось крупное сражение. Кайду был повержен и скончался во время отступления.

Чапар, сын Кайду, заменил его во главе улуса Угэдэя на Имиле в Тарбагатае, имея перед собой ту же задачу борьбы против императорских полномочий династии Хубилая. Дува, предводитель улуса Чагатая, вначале продолжал рассматривать его как сюзерена, но вскоре, измотанный бесконечными войнами против империи, он убедил его признать в свою очередь сюзеренитет императора Темюра. В августе 1303 г. послы двух принцев прибыли в Пекин для того, чтобы оказать почести императорскому двору, что явилось важным фактом, который способствовал объединению монголов, когда улусы Угэдэя и Чагатая попали в вассальное положение к улусу Толуя. Затем, как мы это увидим в дальнейшем, Дува и Чапар поссорились; Дува взял в плен Чапара и вынудил его отдать ему два Туркестана (к 1306 г.). После смерти Дувы (к 1306-1307 гг.) Чапар попытался установить гегемонию улуса Угэдэя над улусом Чагатая, напав на хана Кебека, сына и преемника Дувы (к 1309 г.), но потерпел поражение от последнего и ему ничего не оставалось делать, как искать убежища у Великого хана Китая.

Таким образом, наступил конец угэдэйскому улусу, который из своего центра в Имиле в Тарбагатае почти в течение сорока лет (примерно 1269-1309) владел Центральной Азией и нарушал благосостояние династии Хубилая.

Клан Хубилая, монгольская династия в Китае являлась единственным сюзереном среди других монгольских ханств. Пекин оставался столицей мира до Дуная и Евфрата.

Для того, чтобы ярче осветить борьбу клана Хубилая против клана Кайду, мы были вынуждены рассмотреть этот вопрос и сделать выводы относительно пятнадцатилетнего периода после смерти самого Хубилая. Нам остается теперь вернуться к тому, что можно было назвать «внутренней политикой» этого монарха.

Политика Хубилая была двойственной в зависимости кем его считали и кем себя он считал – Великим ханом, наследником Чингиз-хана или Сыном Неба, преемником девятнадцати китайских династий. С точки зрения монгола он полностью сохранил принцип (или реальность) морального единства Чингизханидской империи. Верховный хан, хранитель авторитета Чингиз-хана и Мунке, он постоянно требовал подчинения других Чингизханидских представителей, ставших во главе автономных ханств. Для того, чтобы подчинить себе кланы Угэдэя (Кайду) и Чагатая, он провел жизнь в войнах в Монголии. Что касается Персии, где правил его брат Ху-лагу, для него это представляло что-то вроде провинции его империи. Ханы Персии – Хулагу (1256-1265), Абака (1265-1281) и Аргун (1284-1291) были в его глазах простыми ильханами или подчиненными ханами, правителями высокого ранга, которые получили от него инвеституру и оставались с ним в тесном контакте. [708]

Повелитель всего Китая, теоретически сюзерен Туркестана и монгольской России, фактически сюзерен Ирана, Хубилай по замечанию Марко Поло, был действительно «великим государем», «самым влиятельным человеком, владельцем земель и сокровищ, который когда-либо существовал в мире от времен Адама до сегодняшних дней». [709]

Наследник Чингиз-хана в остальной части Азии, Хубилай намеревался стать в Китае верным продолжателем девятнадцати династий. Никогда еще Сын Неба не принимал так близко к сердцу то, что он свершал. Его благотворное правление затянуло раны вековой войны. После падения династии Сун, он не только сохранил структуры и административные кадры ушедшей династии, но приложил все свои усилия, чтобы объединить вокруг себя действовавших чиновников. Завоевав территорию, он сумел склонить умонастроение в свою пользу и его самым славным деянием может было, впервые в истории, не столько завоевание Китая, а установление там мира.

Объектом особого внимания Хубилая был вопрос коммуникаций и связей, так важных для управления и снабжения огромной империи. Он восстановил дороги империи, посадил деревья вдоль них и воздвиг караван-сараи с соблюдением промежуточной дистанции между ними. Более двухсот тысяч лошадей, распределенных равномерно между участками пути, были выделены для почтовой службы империи. Для обеспечения продовольствием Пекина он восстановил и расширил большой канал, через который на судах поступал рис из Центрального Китая. [710]

Для борьбы против голода он ввел государственное законодательство, существовавшее в Китае с незапамятных времен и которое при династии Сун совершенствовал из Кайфына знаменитый Ван Нган-шэ. В урожайные годы излишки урожая закупались государством были складированы в государственных закромах. В период угрозы голода и резкого повышения цен эти закрома открывались, а зерно распределялось бесплатно. [711]

С другой стороны была произведена реорганизация государственной помощи. В указе от 1260 г. вице-правителям предписывалось оказывать содействие просвещенным людям пожилого возраста, сиротам, больным и инвалидам. Указом от 1271 г. было предписано создать приюты. Уместно видеть в этих свершениях не только влияние традиционной китайской администрации, а результат огромного воздействия буддизма, как нам думается, на образ мышления Хубилая. Распределение риса и проса проводилось регулярно для нужд малообеспеченных семей. По свидетельству Марко Поло сам Хубилай ежедневно кормил бесплатно 30 000 жителей своей страны. [712]

Единственным менее ярким в действиях администрации были финансовые проблемы. В структурах династии Сун Хубилай обнаружил применение чао или бумажных денег. Он ввел это в обиход и сделал основой своей финансовой политики. В 1264 г. он издал настоящий указ по определению цен, который фиксировал стоимость основных товаров в бумажных деньгах. Его первым министром финансов был мусульманин Сеид Эджель, выходец из Бухары (умер в 1279 г.), который, кажется, сумел сдержать эмиссию денег в разумных пределах. [713]

Опрометчивые оплошности начались со следующими министрами, прежде всего трансоксианцем – Ахмедом Фенакети (умер в 1282 г.), затем – уйгуром Санга. [714]

Они двое прибегли к политике безудержной инфляции, которая быстро обесценила чао. Для того, чтобы изыскать средства, они прибегли к частым обменам и обременительным ограничениям монополией. Ахмед, убитый в 1282 г., был посмертно разжалован Хубилаем. Санга был приговорен к смертной казни за осуществление махинаций (1291). После правления Хубилая настала необходимость (1303) отказаться от практики понижения предыдущих эмиссий и выпуска новых ассигнаций, которые, в свою очередь, также обесценились.

Хубилай, как об этом говорит Марко Поло, [715] был примером самого толерантного отношения к религиозным конфессиям, хотя в 1279 г. на какой-то момент он ввел указания Чингиз-хана о порядке умерщвления животного для употребления в пищу, которые не соответствовали мусульманским обычаям, и не однажды он был в страшном раздражении по поводу коранического предписания о ведении священной войны против «неверных». [716] К тому же симпатии, которые он испытывал по отношению к буддистам, вынудили его проявить некоторую личную враждебность по отношению к даосистам, традиционным противникам буддизма. Фактически буддизм пользовался у него особым расположением. Именно в этом плане он особенно известен в монгольской традиции. Набожный буддист, каким являлся монгольский историк Сананг Сетчен, дошел даже до того, что к титулам Хубилая он присовокупил титулы кутукту (почитаемый, божественный) и чакравартин («вселенный монарх» в буддистской лексике). [717] Еще до своего вступления на престол при правлении Мунке он созвал в Шанту конференцию разных верований, на которой буддисты одержали верх над даосистами (1258). В знаменитом коллоквиуме буддистская доктрина была представлена Намо, который уже выступал с аргументами перед самим Мунке, а также молодым тибетским ламой Фагспа. Как и на коллоквиуме 1255 г. они убедили даосистов в том, что они распространяли апокрифы, которые извращали историю происхождения буддизма и превращали его в простого спутника даосизма. После подобных дебатов Хубилай издал указ, который предписывал сожжение на костре подозрительных трудов и заставил даосистов вернуть монастыри, которые те узурпировали у буддистов (указы от 1258, 1261, 1280, 1281 гг.). [718]

По рассказам Марко Поло однажды император с большими почестями принял реликвии Будды, посланные ему раджой Цейлона.

Основным помощником Хубилая в области буддизма был тибетский лама Фагспа, который родился примерно в 1239 г., а умер без сомнения 15 декабря 1280 г. Фагспа был племянником и преемником знаменитого пандита Саскии, священного преподобного отца монастыря Саскии в провинции Тсанг. [719] Хубилай, по распоряжению которого Факспу привезли из Тибета, использовал его для того, чтобы тот обращал монголов в буддизм и обеспечил вассальное положение тибетцев. Он назвал последнего «хозяином царства» (куо-шэ), титул, заимствованный у древних китайских буддистов, [720] поставив под свое политико-религиозное влияние тибетские провинции (к 1264 г.). Монголы не знали до того другого алфавита, кроме уйгурского. По просьбе Хубилая, Фагспа составил новую письменность, называемую дюрбальджин или квадратную письменность, основанную на тибетском алфавите (1269). Однако роль Фагспа в этом вопросе, как считает Пельо, несколько преувеличена, так как квадратная письменность просуществовала недолго, в связи с тем, что монголы продолжали использовать алфавит, основанный на уйгурской письменности (только с несколькими разновидностями «почерка» и угловатыми буквами), которая стала их национальной письменностью; именно уйгурскими буквами были написаны документы монгольской канцелярии, которые хранятся сегодня в архивах. [721] Пельо делает замечание по этому поводу, что уйгурская письменность имела недостаток в том, что не имела возможность точно выразить звуки монгольского языка XIII в., не было различения между звуком О и звуком У, опускалось начальное придыхательное X и так далее. Уйгурский алфавит не представлялся также удобным по сравнению с алфавитом Фагста в выражении гуттуральных звуков. [722]

Многие из преемников Хубилая также как и он являлись сторонниками буддизма, начиная с его сына Темюра, который царствовал после него (1294-1307). Однако один из внуков Хубилая – принц Ананда (несмотря на то, что его санскритское имя было буддистского происхождения), склонялся к исламу. «Он знал Коран наизусть, прекрасно владел арабским языком» и с рвением пропагандировал магометанство в стране тангутов (Нинся), вицеправителем которой он был. Темюр пытался обратить его в буддизм, и так как это ему не удалось осуществить, он в какой-то период посадил его в тюрьму. После смерти Темюра (10 февраля 1307 г.), Ананда сделал попытку захватить трон, но его кузен Хайшан опередил его и приговорил к смерти. [723]

В течение своего правления (21 июня 1307 года – 27 января 1311 г.) Хайшан показал себя очень набожным буддистом. Он велел перевести на монгольский язык многочисленные тексты буддистских канонов. Китайские просветители, проникшие конфуцианской культурой, ставили ему в укор то, что он оказывал благосклонное внимание буддистским ламам. Может в результате такого отрицательного отношения к этой благосклонности, администрация лишила фискальных льгот на имущество, как буддистов, так и даосистов, которыми они пользовались до того времени. [724]

В годы правления Йэсун Темюра, правнука Хубилая, который находился у власти с 1323 г. (4 октября) по 1328 год (умер 15 августа), министр Чан Куэй от имени конфуцианцев публично выразил протест против льгот, которыми пользовались ламы. Кстати, тибетцев было много в Шеньси. «В одной из докладных записок того времени говорится, что было очевидно, что ламы верхом на лошадях объезжали западные провинции, с прикрепленными на их поясах паспортами, с надписями из золотых букв. Они заполняли города и вместо того, чтобы жить в гостиницах, они устраивались в частных домах, хозяев которых они изгоняли, чтобы беспрепятственно заигрывать с их женами. Не ограничиваясь развратом, они отнимали у населения скудные средства, которыми оно обладало. Необходимо принять строгие меры по отношению к этим ненасытным кровопийцам еще более, чем это делают налоговые агенты». [725]

Император Йэсун дал распоряжение о регламентировании въезда лам на территорию собственно самого Китая.

Злоупотребления буддийского духовенства, которые китайские просветители вменяют в вину монгольской династии, были, безусловно, причинами, которые привели к падению влияния буддизма. Отметим, что чрезмерное влияние, оказанное буддистской религией на клан Хубилая, не является новым явлением в истории тюрко-монгольских династий на китайской земле. То же самое было при знаменитом Фу Киене в конце IV в., при последних топа в начале VI в. Вначале буддизм оказывал смягчающее влияние на этих жестоких варваров, придавал им гуманные черты, затем усыплял их бдительность и, в конце концов, лишал их способностей сохранить рефлексы самосохранения. И тогда, когда древний конфуцианский Китай, который испытал нашествие варваров, замечал, что эти наводящие ужас покорители становились безопасными, поглощал их, как в случае с то-па, или выдворял их, как это было с Чингизханидами. Ситуация могла бы стать исключительно сложной, если бы клан Хубилая принял мусульманскую веру, как это могло бы произойти, если бы в 1307 г. принц Ананда одержал верх в своей борьбе. Торжество ислама было бы сокрушительным ударом по древней китайской цивилизации. Самыми крупными угрозами, которые возникли перед Китаем в течение его многовековой истории были попытка Ананды в 1307 г., и вторжение Тамерлана, которое к счастью китайцев было предотвращено смертью Тамерлана в 1404 г. [726]

Предпочтительное отношение Хубилая к буддизму вовсе не помешало ему оказать признаки симпатии несторианству. При больших христианских торжествах по примеру предшественников, он милостиво позволял несторианским служителям культа, которые относились к его орде, демонстрировать Евангелии, которые он кадил фимиамом и с набожностью прикасался губами к ним. (Марко Поло, издание Бенедетти, с.70). «В 1289 г. он создал даже специальное бюро чонгфусю, которое отвечало за управлением исполнения христианского культа в империи». Его указы, также как и указы Угэдэя и Мунке, касались освобождения от налогов и предоставления различных льгот несторианским священникам, а также буддистским и даосистским монахам и мусульманским миссионерам. Напомним в связи с этим, что монголы по древнесирийской этимологии называли христиан по имени тарса и аркагун или аркаюн, во множественном числе аркагюд или аркаюд (в кит. транскрипции: юелико-вэн), в то время как священники и монахи назывались раббан-арка-гюнами, а епископов называли мархсия. [727]

Видно, что среди монгольских или ассимилированных элементов несторианцев было большое количество, особенно среди кереитов и тюрков-онгютов. Онгюты, занимавшие место древних тюрков Шато на севере Великой Стены, на окраине сегодняшнего Шаньси, обладали ономастикой, которая посредством кит. транскрипции, как это утверждает Пельо, восходит к несторианству: Шэн – Вэн (= Симеон), Кеули-кису (= Георгий), Паолусу (= Павел), Юонан (= Иван), Юаку (= Яков), Тьенхо (= Денха), Юишо (= Ишо, Иисус), Лухо (= Люк).

Большая часть онгютов проживала, как это мы видели, в нынешнем Суэйане, районе сегодняшнего Токто или Куэхуаченге, округе, известном в эпоху монголов под названием Тонгиенга, к которому восходит, по мнению Пельо наименование Кошанг т.е. Тошанг, которое употреблялось при жизни Map Юахбалаха III и Раббана Чомы. [728]

Что же касается названия Тандюк, использованного Марко Поло для обозначения того же района, то оно, по мнению ученого, восходит к древнему наименованию этой же местности при династии Тан (Тьен-тю, древнее произношение Тьянтак). [729]

В этом состояло отличие, выделявшее династию онгютов, клана наследных тюркских принцев тесно связанных с несторианством, в то же время близкородственных Чингизханидскому клану. Этим несторианским принцам клан Чингиз-хана был благодарен и, кажется, это не было забыто. Предводитель онгютов – Алакуш- тегин [730] в решительный момент оказал неоценимую услугу монголам. Когда в начале 1204 г. его попросили войти в коалицию, созданную найманами против Чингиз-хана, он напротив решительно встал на сторону последнего. [731]

Впрочем, за свою преданность он поплатился жизнью. После войны против найманов при возвращении обратно домой, некоторые члены его племени, сторонники наймановского союза, казнили его, а также его старшего сына – Буйан Шибана. Его вдове удалось бежать в Юнчонг со своим вторым сыном – Пойаохо. Когда Чингиз-хан, одержав победу над Цинами, вошел в Юончонг, ему доставило радость восстановить семью своего верного вассала во главе страны онгютов. Молодой Пойохо сопровождал Чингиз-хана в походе на Хорезм. По возвращении завоеватель отдал за молодого принца свою дочь Алагайбаки. После смерти Пойаохо, Алагайба-ки, истинная дочь Чингиз-хана, властно правила страной онгютов, и относилась как к своим сыновьям (у нее не было собственных детей) к троим сыновьям от сожительницы своего мужа, Кюн бука, Ай бука и Чолиг бука. Первые два сына женились на Чингизханидских принцессах. Кюнбука взял в жены принцессу Юльмиш, дочь Великого хана Гуйюка, а Айбука – принцессу Юрак, дочь Великого хана Хубилая[732]- Коргюз или Горгюз, т.е. Георгий, сын Айбуки женился поочередно на принцессе Кутадмиш, дочери Ченцина, сына Хубилая, и принцессе Айамиш, дочери Великого хана Темюра. Остались рассказы о том, как он был убит, будучи на службе у Темюра в 1298 г. [733]

Видно насколько этот несторианский монаршеский клан был тесно связан с монгольской династией, которая в рамках всеобщей монгольской толерантности не упускала случая проявлять свою благосклонность в покровительстве над христианством. Жизнь Map Юах-баллаха и Раббана Чомы показывает нам, как Кюнбука и Айбука одарили двух несторианских паломников знаками доброго расположения и подарками во время их отбытия в «Иерусалим». [734] Что касается «принца Георгия», то он в последние годы своей жизни принял католицизм под влиянием францисканского миссионера Жана де Монтекорвино. [735]

Биография Мара Юахбаллаха и Раббана Чомы нам показывает, что несторианство на северной окраине монгольского Китая не соприкасалось со страной тангютов, и при их отбытии на Запад христианские общины страны тангутов, т.е. Ганьсу и в особенности «города Тангу-та», т.е. Нинся оказали им незабываемую встречу. [736] И в самом деле, несторианские общины существовали во всем регионе в Нинся, Синине, Канчу, Сучэу, и Дунхуане. Как мы увидим, Марко Поло насчитал в одном только Нинся три несторианских церкви. [737]

Но несторианцы не остались только у подходов к древнему Китаю, где они негласно оставались со времен династии Тан. Благодаря Чингизханидскому завоеванию, внутренняя часть Китая теперь им была открыта. Можно даже сказать, что несторианство, изгнанное из Китая со времен падения династии Тан, вернулось туда вслед за монголами. В 1275 г. несторианский патриарх Багдада создал архиепископство в Пекине. Вслед за монголами несторианская вера проникла даже в регион нижнего течения реки Янцзы. В 1278 г. Хубилай поручил правление Ченгкиангом (Цин-гянфу по записям Марко Поло), в нынешнем Цяньсу некоему Мару Саргису (Ма Сиеликисе в китайской транскрипции), который, как на это указывает его имя, был несторианцем, поспешившим тут же возвести там церковь (1281). [738]

Другие несторианские церкви были сооружены в Юангчэу и Хангчэ. [739]

Из истории монгольского несторианства у нас есть известное свидетельство в виде биографии Мара Юахбаллаха HI и Раббана Чомы.

Раббан Чома (умер в 1294 г.) и его друг – будущий патриарх Map Юахбаллах, настоящее имя Маркус (1245-1317), были несторианцами, второй из которых, по крайней мере, был онгютом. [740]

Отец Маркуса был протодьяконом онгютского города Кошанг или Тошанг, идентифицированного, как мы это видели, Пельо, со средневековым Тонгшэнгом, нынешним Токто, на границе сегодняшних Суэйюаня и Шаньси. Что касается Раббана Чомы, то он был сыном "прихожанина" несторианской церкви в Ханбалыке или Пекине. Раббан Чома первым посвятил свою жизнь монастырской жизни, получил пострижение в духовный сан от митрополита Пекинского – Мара Гиваргиса и удалился в горы на значительном pi с-стоянии от Пекина в скит, где был принят Маркусом. По совету Маркуса два монаха приняли, решение совершить паломничество в Иерусалим. Два онгютских принца – Кюнбука и Айбука, тоже несторианцы, к которым они нанесли визит около Токто для того, чтобы сообщить им о своих намерениях, встретили их наилучшим образом, пытаясь все же отговорить их от этого плана: «Зачем отправляться на Запад, в то время как мы прилагаем столько усилий, чтобы привлечь к нам епископов и монахов, прибывающих оттуда?» Убедившись, что решимость Раббана Чомы и его спутника была непоколебима, онгютские принцы предоставили им лошадей, дали денег и обеспечили всем необходимым снаряжением для того, чтобы они могли пересечь Центральную Азию. Два паломника прошли вначале страну тангутов, т.е. северную часть нынешней китайской провинции Гэньсу около Нинся, местности, где несторианские общины были достаточно многочисленны. «Мужчины, женщины и дети выходили к ним навстречу, настолько вера жителей Тангута была огромной». Через дороги и тропы юга Лобнора и Тарима они достигли Хотана, вступили на землю хана династии Чагатая, которую в то время возглавлял Дува и, как свидетельствует Пельо, это был период 1275-1276 годов. [741]

Война, которая разразилась в Центральной Азии между Чингизханидскими принцами, не позволила Раббану Чоме и Маркусу напрямую пройти из Кашгарии в Персию. Они увидели Хотан, где свирепствовал голод, Кашгар, опустошенный войной и перекрытую к западу дорогу Кашгара. Тогда они пошли на север и достигли Таласа, сегодняшнюю Аулие-Ату, местность, где властвовал угэдэйский хан Кайду. [742]

Тот оказал прекрасную встречу двум несторианцам и вручил им жалованные грамоты, благодаря которым они смогли пройти аванпосты сражающихся армий и, наконец, достигнуть монгольского ханства в Персии, где властвовал в то время хан Абака (1265-1282). Продолжение этой истории мы увидим, когда речь пойдет о Персидском ханстве.

Несторианец, имя которого звучит в китайской транскрипции как Нгайсиэ, т.е. Иса (Иисус (1227-1308), был без сомнения, христианином, говорящем на арабском языке, пришедшем из Сирии, выполнял значительные функции при Хубилае. Врач, астроном и полиглот, он служил Гюйюку, когда Хубилай назначил его руководителем астрономического бюро (1263). Иса, кажется, был одним из авторов указа от 1279 г., по которому Хубилай воспрепятствовал распространению ислама в Китае. В 1284-1285 гг. Иса сопровождал высокопоставленного монгольского чиновника – чэнгсианга Болода, который был послан с миссией к хану Персии Аргуну. По возвращении в Китай он был назначен комиссаром по христианской религии (1291) и, наконец, – министром (1297). Его сыновья – Элиа, Денха, Хейсе, Георгий и Люк, такие же несторианцы, как он сам, занимали также ответственные посты при пекинском дворе. [743]

К тому же, в особой гвардии в Пекине у Хубилая и его преемников насчитывалось 30 000 христианских аланов, следовавших греческим обрядам, пришедших из Кавказа в период правления Мунке. Как известно, в июне 1275 г. отряд аланов был разгромлен из-за предательства династии Сун во время осады Чэнчао на севере нижнего течения Янцзы. Трофеи города Чэнчао были отданы аланам, погибшим на своем посту. Потомки этих аланов послали 11 июля 1336 г. верительную грамоту о подчинении Папе Бенедикту XII. Посланники, представившие письмо Папе в Авиньон в 1338 г. состояли из Андрея и Гийома Нас-сио, а также алана Тогая. [744]

Пельо установил, с другой стороны, что древний манихеизм при монголах начал вновь набирать силу в Фуцяне, где впрочем, отмечалось его присутствие в период правления династии Сун. [745]

Николо Поло и его брат Маттео Поло были двумя венецианскими торговцами, которые длительное время пробыли в Константинополе. В 1260 г. они покинули этот город, чтобы совершить торговую поездку в Южную Россию в монгольское ханство Кипчакии. В Сарае на нижней Волге («тигр» по Марко Поло) их принял кипчакский хан Берке (Барка), брат и преемник Батыя, которому они продали целый набор бижутерии (1262). Затем они двинулись по хорезмской дороге в Бухару в чагатайское ханство, где они остались на три года, так как путь обратно им был заказан из-за междоусобных войн монгольских принцев. В конце концов, они приняли решение присоединиться к посланникам, которых персидский хан Хулагу отправил в Китай к своему брату Хубилаю. Вместе с этим посольством они двинулись по традиционной караванной дороге, которая проходила через Отрар, на Сырдарье. Алмалык в долине Или и Уйгуристан (Иогуристан), где находились два города – Бешбалык (около Кученга) и Турфан, который тогда назывался Караходжой (Карашосо по Марко Поло). [746]

Наконец, через Хами (Кумул по Марко Поло) и Дунхуан или Шачэу (Сашию), они прибыли в Китай и достигли Пекина или Ханбалыка (Камбалюк). Хубилай устроил им прекрасную встречу и во время их отбытия из Китая поручил им передать Папе, что он нуждается в сотне докторов, ученых в семи искусствах. [747]

Поло покинули Китай в 1266 г. Они добрались до Средиземного моря в Лаясе, Лажаццо или Айасе, городе, который был основным портом армянского царства Цилиции. Оттуда в 1269 г. через Сен-Жан Дакр они достигли Рима. Не имея возможности заполучить миссионеров и докторов, которых запрашивал Хубилай, они направились в сторону Сен-Жак Дакры, откуда двинулись в Китай к концу 1271 г. В этой второй экспедиции они захватили с собой сына Николо – Марко Поло, который оставил нам бессмертные записи о своем путешествии.

Покинув Лажаццо, Марко Поло, его отец и дядя по сивашской дороге прибыли в сельджукский султанат Малой Азии, персидского монгольского ханства. Война персидского хана Абаки против кузенов, чагатайских ханов Туркестана, которые были на стороне Кайлу и выступали против него, не позволила трем венецианцам добраться до Трансок-сианы. Они пересекли Персию прямо по диагонали, через Таурис, Сул-танию и Кашан, затем, безусловно, через Йезд и Кирман до Ормуза. [748]

Конечно же, они планировали через Ормуз добраться до Китая, но как замечает Пельо, берега Южного Китая, крупные порты Кантона, Тзюаньчэу, Фучэу и Нанчэу в тот период принадлежали еще династии Сун, а не монголам. Оказавшись в Ормузе, путешественники передумали. Отказавшись от того, чтобы добраться до Дальнего Востока морским путем, они прошли к Верхней Азии через Хорасан (который Марко Поло называет «страной «Сухого Дерева» или «Одиноким Деревом»), [749] Нишапур, Шебурган (Сапурган) и Балх (Балк).

Обходя Трансоксиану, место действия непрекращающихся войн между ханом Персии и улусом Чагатая, Поло повернули от Балха к северо-востоку через Бадахшан (Бадасиан) и переправились через Памир (Памиер), пройдя горную лощину Вахан (Вокан) на севере Болора (Белор). Через древний шелковый путь (Ташкурган, «каменную башню» Птолемея), они спустились к Кашгару (Каскар), прекрасные сады и виноградники которого воспевает Марко Поло, и в то же время отмечает, что жителям присуща коммерческая жилка и, что они «идут по миру, производя товары». Он отметил также, что в Кашгаре существовала несторианская община и была церковь. Далее Поло по дороге, также древней, которая ведет от юга Тарима через Яркенд (Йаркан), Хотан (Котан), Керию (Нэм), и Черчен (Шарашан или Сиарсиан), последовали вдоль Лобнора, посетив город Лоп, который Аурэль Стейн идентифицирует с современным Чаркликом. [750]

Затем они достигли Дунхуана или Шачеу (Сасию), далее – древнего Тангута (Тангют) Сучеу в Каньсу (Сюсию) [751] и Канчеу (Кампи-чию), важного торгового перекрестка, в котором наши венецианцы остановились почти на год, ожидая распоряжений монгольского двора. Марко Поло говорит, что у несторианцев было три церкви в Канчеу, а также там находилось немало буддистских монахов, о добродетели которых он отзывается положительно. [752]

В этом городе, который являлся бывшей тангутской столицей, в подавляющем большинстве население было буддистским, но Марко Поло указывает, что там существовала несторианская община с тремя церквями. Наши путешественники проникли потом в страну онгютов, которую, как мы знаем, Марко Поло называет страной Тандюк и центр которой видимо находился в стороне нынешнего города Токто или Куэйхуачэнга. Марко Поло обращает внимание на то, что ряд онгютских принцев исповедовали несторианство, которых он в связи с этим относит к семье «Священника Жана», то есть бывших керектских королей, но это была ошибка, которую повторил Одорик де Лорденон. Он упоминает «принца Георгия» (Коргюз), который фактически в период путешествия управлял онгютами под сюзеренитетом Великого хана, а также семейными союзами монгольской династии и монаршеского дома династии Онгютов.

Из страны онгютов, Поло прошел в сам Китай или точнее в Северный Китай, который Марко Поло называет, на монгольский манер, Катай по имени Киданей или Хитаев, бывших правителей Пекина XI в. От региона Токто они достигли летней резиденции Хубилая – Шанту (Сиан-дю, Шандю), нынешний Долоннор, которого они достигли в мае 1275 г.

Поло вручил Хубилаю послание Папы Григория X. Хубилай, кажется, проникся дружбой к Марко Поло. Он взял его с собой в зимнюю резиденцию в Ханбалыке (Камбалюк), нынешний Пекин. По свидетельству самого Марко Поло, Хубилай ввел его в монгольскую администрацию, поручил ему, как мы увидим, ряд деликатных миссий. Однако, кажется, что Марко Поло не знал никогда достаточно хорошо "китайский язык; напротив, он владел хорошо персидским языком и зачастую он использовал персидскую транскрипцию для обозначения географических названий самого Китая. [753]

С другой стороны, функции, которые исполняли он, его отец и дядя, не имели особого значения, за исключением неверных трактовок, которые им приписывали. По тому, какие сведения наш путешественник дает по использованию солончаковых земель, Пельо делает вывод, что он работал в управлении по сбору налогов на соль. В этой должности, точнее, заместителем местного супрефекта, он, повидимому, работал в Юангчеу в течение трех лет. [754]

Впрочем, роль, которую Марко Поло приписывает отцу и дяде при осаде Сианюана, в 1268-1273 гг., не соответствует данным китайских источников. Знаменитый венецианец несколько преувеличивает в данном случае значимость своих близких. Но главная суть в том, что благодаря своим обязанностям, даже может второстепенным, которые он исполнял, у него была возможность посетить основные китайские города.

В книге Марко Поло дается описание двух маршрутов, один из Пекина в Юннань, другой из Пекина в Фукцянь Описывая первый маршрут, он упоминает Тайюань (Тайанфу), уездный центр современного Шаньси, Пинюангфу (Пианфу), второй город провинции Синганфу, который тогда назывался Фенюаньфу или Кингчаофу (Кенжианфу) в Шеньси, где в то время находился вицеправитель (1272-1280), один из сыновей Хубилая по имени Мангала, о котором упоминает Марко Поло, [755] затем Ченгтуфу (Синдюфу), в Сычуа-не. Оттуда маршрут был продолжен и было дано значительное количество деталей, которые, кажется, доказывают, что Марко Поло действительно находился с миссией в тех краях в Юнане или бывшем царстве Тали (Караиан, Каражиан), в связи с чем он упоминает два города Тали (Каражиан) и Юннань (Юаши, Иаси), где по его сведениям наблюдалось значительное скопление мусульман. [756]

Юннань был вторым по значению княжеством, куда стекались Чингизханидские принцы; известно, что действительно там находились попеременно принцы Югечи, сын Хубилая (1267), Туглук (1274) и Есен или Йсен Темюр, сын Югечи (1280). Марко Поло говорит нам, что во время его путешествия там правил Есен Темюр (Ессанте-мюр). Факты, которые нам дает венецианец, касаются войн монголов в Бирме или стране Миен (монгольские походы в 1277, 1283-1284 и 1287 гг.) и что позволяют считать, что он смог быть на границе этих стран после прохождения там монгольских войск. Во всех случаях он детально описывает битву 1277 г., в ходе которой монгольские лучники посеяли панику среди боевых слонов короля Па-ганы и ускорили прохождение Бхамо на верхнем плато Ирауадди. Он рассказал нам также о завоевании монголами Паганы, которое состоялось только в 1287 г. [757]

Второй маршрут, описанный Марко Поло, пересекает Восточный Китай с севера на юг, параллельно Китайскому морю. Начинаясь из Пекина, маршрут пролег через Хокиенфу, Касанфю, по словам Марко Поло, [758] Тзанглучен (ни что иное, как Сианглю), Тзиюань (Сиангли), Тзининг в Шандуне (Синжиюматю), Хайган (Соиганжию), около устья Хуайхо (которое в то время было устьем Желтой реки), [759] Юанг-чеу (Юанжию), Сучеу (Сюгжию), Ханьчеу (Кинсай), Вучеу Чокианга (Вюжию) на юге Ланкиета и неподалеку от тех мест Киючеу Чокианга (Гиюжию), Чучеу, также в Чокианге (Кюжию), Киеннингфу в Фуц-зяни (Кенлинфу), Фучеу (Фюжию), столица нынешнего Фуцзяна и Тзиюаньчеу (Чайтон). Заметим, что маршрут не продолжается далее Тзиюаньчеу и, как следствие, в описании не упоминается Кантон.

Видимо, Марко Поло смог присоединиться к двум монгольским посланникам, отправленным Хубилаем в Чампу (Сиамба, Сюиамба) [760] и в Цейлон, где было необходимо заполучить буддийские мощи, среди которых знаменитый «Зуб Будды». В Цейлоне венецианскому путешественнику удалось узнать жизнеописание Будды Чакиамуни, Сагамони Бюркана, [761] про которого Марко Поло оставил весьма точные и очень интересные записи. [762]

Весной 1291 г. Марко Поло со своим отцом и дядей получили возможность поехать в Европу. Хан Персии Аргун, который был младшим племянником Хубилая, попросил у последнего разрешения жениться на монгольской принцессе из племени Байаут. Хубилай послал к нему принцессу Кокачин (Кокашин по Марко Поло), которая была уроженкой этого племени. Но дороги Центральной Азии были перекрыты из-за войны между Хубилаем и Кайду. Хубилай поручил венецианцам сопроводить монгольскую невестку в Персию морским путем. В то же время он вручил им для передачи послания Папе, королям Франции, Англии и Кастилии. Несомненно, Поло доставили ее в Виджаю или Шабан (около Бинхдинха), являвшемся столицей Чампы. Далее они прямиком направились к проливам, но вынуждены были задержаться на пять месяцев из-за сильных ветров на Суматре. Безусловно, они, как и все мореплаватели того времени, остановились в Куламе или Килоне (Куалюм), знаменитом рынке пряностей Траван-кора, обогнули западный берег Дехана, проплыв до Камабайского залива, достигли берегов Персии и причалили в Ормузе. Оттуда они двинулись в Персию, естественно, через Кирман (Шерман) и Йезд (Йасд). Персидский хан Аргун только что скончался. Поло передали принцессу Кокачин его сыну Газану, правителю Хорасана, затем отправились в Таурис к новому персидскому хану Гайхату. Три месяца они пробыли в Азербайджане, после чего направились в Трабзонд, чтобы продолжить путь до Константинополя. В Венецию они вернулись в 1295 г.

Одной из самых интересных частей книги Марко Поло является описание экономической деятельности двух китайских регионов, Северного Китая, который он называл Катай по имени древних киданей и Южного Китая, бывшей империи династии Сун, которую он называет Манзи. Он нам сообщает, что в Северном Китае добывали уголь, «похожий на черные камни, которые извлекают в горных залежах и которые используются наподобие дров и это настолько удобно, что весь Катай пользовался только этим видом топлива». Его поразило использование водных маршрутов. Он отмечает в особенности коммерческую значимость Янцзыциана (Киан или Кьян), жизненной артерии китайской экономики. Необычайно оживленная река, где снует много судов и переправляется множество товаров, что несравнимо с реками и морями христианского мира». Марко Поло добавляет, что «ежегодно двести тысяч судов плывут вверх по течению, не считая судов, плывущих вниз по течению». Он отмечает также важную экономическую роль канала империи, обустроенного и расширенного Хубилаем, что позволяло доставлять в Пекин рис из нижнего течения р. Янцзы.

Для того, чтобы управлять таким огромным внутренним рынком и вести торговлю с Индией и Инсюлиндом, в портах Центрального Китая и регионе Кантона были созданы мощные торговые гильдии, которые могли соперничать с гильдией ремесленников Фландрии и художественных промыслов Флоренции. Говоря о гильдиях Кинсая (Ханг-чеу), Марко Поло пишет: «Там было такое изобилие товаров и настолько роскошных, что способствовало расцвету торговли и не было такого человека, который мог бы все это оценить по достоинству. Знайте, что высокие профессионалы, являвшиеся хозяевами мастерских, ни их жены, ничего не получали в руки, но вели настолько богатую и изящную жизнь, что она напоминала жизнь королей». Широкое использование бумажных денег, которые Марко Поло в шутку называет истинным философским камнем, облегчало торговые сделки. «И я говорю вам, что каждый охотно их использует (бумажные деньги), потому что повсюду, где люди находятся на землях великого хана, могут купить и продать все при помощи этих денег, словно если бы речь шла о чистом золоте». [763]

Великолепные коммерческие способности китайской расы вызвали восхищение у нашего венецианца. Каждый раз он обращается к описанию этих богатств: корабли, прибывающие из Индии, наполненные пряностями, перцем, имбиром, корицей; джонки, спускающиеся по Янцзы или поднимающиеся по Великому Каналу с рисом; лавки торговцев Хангчеу или Тзюанчэу, переполненные дорогими товарами: шелком-сырцом, камчатными тканями, золоченной парчей, изысканными шелковыми драпировками, сатином и атласом или готовыми изделиями из тканей «Чайтон» и так далее.

В том же духе Марко Поло сообщает нам об основных китайских рынках: Камбалюк (Пекин), центр шелкоткацкого дела Северного Китая («нет ни одного дня, чтобы не было тысячи повозок, груженных шелком, из которого не изготовлялось бы значительное количество золотканных и шелковых тканей») – Синдифю (Ченкту в Сычуане), где производились товары и экспортировали шелковые изделия из Китая в Центральную Азию – Нанынен или Намгин (Нганкин или Кайфын?) и Сюжюи (Сучеу в Киангсу), которые изготовляли золот-канную парчу – Йангжию (Йангчеу в Ганьсу), огромный рисовый рынок в нижнем Янцзы. Отдельное место занимал Кинсай [764] (Хангчеу, в Чокианге), бывшая столица династии Сун, который при правлении монголов сохранял экономическую активность и к тому же развил ее, так он теперь ассоциировался со всей торговой деятельностью обширной монгольской империи. Марко Поло описывает эту местность что-то вроде китайской Венеции. Это также был значительный сахарный рынок. Многочисленные суда доставляли туда пряности из Индии и Инсюлинда и вывозили оттуда шелка и ткани в Индию и мусульманские страны. Там же пребывала многочисленная колония арабских, персидских и христианских торговцев. Наконец, в Фукиене имелись два крупных порта – Фюжию (Фучеу) и Зайтон или Чайтон (Тзиюаньчеу). Торговцы Фюжию «владеют несметным количеством имбиря и других пряностей. В этом городе ведется активная торговля сахаром и имеется крупный рынок жемчуга и драгоценных камней, доставленных туда судами, прибывшими из Индии».

Самым крупным эмпориумом монгольского Китая был Тэюань-чеу, Чайтон по Марко Поло «куда, – как он говорит, – прибывают все корабли из Индии, груженные пряностями, драгоценными камнями и жемчугом, что может быть прекраснее этого. Этот порт, куда устремляются все торговцы из Манзи, известного центра импорта для всего Китая. И я говорю вам, что на один корабль, груженный перцем, следующего из Индии в Александрию или другой порт назначения христианского мира, приходятся сто судов, причаливающих в Чайтоне». Эти сведения подтверждаются арабским путешественником Ибн Ба-тутой, который поведал нам о Зайтуне к 1345 г. [765]

Как видно из вышесказанного, китайский рынок в эпоху правления монголов был тесно связан с индийским и малайским рынками. По свидетельству Марко Поло китайские суда в большом количестве причаливали к портам Явы; они увозили оттуда «черный перец, мускатные орехи, гингал, кубеб, гвоздику и другие пряности, которым торговцы Чайтона уделяли большое внимание». [766]

С другой стороны, мы знаем, что Хубилай и его преемники заключили настоящие коммерческие договоры с раджами Транвакора и Карнаты. Целые торговые китайские флотилии регулярно доставляли в Каверипатам, в Кайл (Кайал), в Кулам или Килон и в Цейлон шелк-сырец, разноцветные шелковые товары, атлас, сатин и шитую золотом парчу. Взамен они вывозили в Китай перец, имбирь, корицу, мускатный орех, муслин, индийские изделия из хлопка, жемчуг Индийского океана и бриллианты из Дехана.

Впрочем, царствование в Персии младшей ветви монгольской династии в Пекине способствовало активному торговому обороту между двумя странами. Ханы Персии династии Хулагу со своими монгольскими эстетическими привязанностями в окружении мусульманского мира, доставляли из Китая элементы своей роскоши, особенно что касается шелка и фарфора, не говоря уже о влиянии китайских мастеров на персидскую миниатюру того времени. И, напротив, монгольская Персия экспортировала в Китай ковры, шорные изделия, доспехи, бронзовые и эмалированные изделия.

Наконец, путешествия Марко Поло и Пратика делла меркатура Пеголотти [767] свидетельствуют об этом – монгольское правление дало возможность Китаю наладить связи с Европой. Две крупных трансконтинентальных дороги в конце XIII века соединили Европу с Дальним Востоком. Прежде всего, дорога от Кипчакии ло Дунхуана, которая для представителей Запада начиналась от генуэзских и венецианских факторий Крыма или, чтобы быть точнее, от Таны к устью Дона. Основными этапами были Сарай, столица монгольского ханства Кипчакии, далее к нижней Волге и Отрару, среднему течению Сырдарьи, Таласу и Баласагуну и западу Иссык-Куля. После Иссык-Куля дорога продолжалась в направлении Монголии через Имиль, Черный Иртыш и Уренгу, достигая Каракорума на верхнем Орхоне, откуда она направлялась в Пекин. Одна дорога, начинаясь от западной точки Иссык-Куля, проходила в сторону Алмалыка (около Кульджи), далее следовала к Верхнему Или, Бешбалыку (Кученг), Хами, и Сучеу в Кань-су, где она шла на Китай. Другая – проходила через монгольское ханство Персии. Путь начинали или с города Трабзонда, столицы греческого государства с таким же названием, в сторону Черного моря, или же от Лажаццо, самого оживленного порта армянского царства Цилиции, около европейской части Сирии. Как с одной, так и с другой стороны, через восточную часть сельджукского султаната Малой Азии, являвшимся близким вассалом монгольского ханства Персии, достигали Тауриса, города, который равнялся столице этого ханства. После Тауриса обычно основными этапами являлись: Казвин, Реи, Мерв, Самарканд, Ташкент (называемый тогда Шаш), Кашгар, Куча, Турфан, Хами и Каньсу. Или еще Мерв, Балх, Бадахшан, Кашгар, Хотан, Лобнор и Дунхуан. Используя различные караванные пути, негоцианты Дальнего Востока попадали затем прямо в Европу.

Наряду с этими континентальными путями, которые соответствовали древнему шелковому пути, монгольское завоевание способствовало открытию морских маршрутов или дороги пряностей. В то время как арабский и сельджукский Иран был практически недосягаем для Запада, монгольские ханы Персии фактически сделали доступным свои государства христианским торговцам и миссионерам, которые стремились попасть туда морским путем. Начиная от падения багдадского халифата до окончательного триумфа ислама в персидском ханстве, западноевропейские путешественники без труда пересекали Иран от Тауриса до Ормуза, для того, чтобы отбыть оттуда в направлении Таны, Килона и Зайтона. В связи с этим, как мы в этом убедимся ниже, пример Одорика Порденона является весьма показательным. Напротив, китайские изделия из шелка и пряности Инслинда и Индии выгружались в Ормузе, оттуда караваны, пересекая монгольскую Персию, шли к великому базару Тариса, а оттуда к христианским портам Трабзонда или Лажаццо.

Необходимо обратить на это особое внимание, так как именно в этом состояла основная выгода монгольского завоевания и было как бы возмещением стольких жертв и трудностей. Объединение Китая, Туркестана, Персии и России в необъятную империю, регулируемой особой системой языков в период правления принцев, внимательно относившихся к безопасности прохождения караванов и толерантности ко всем конфессиям, открывало на суше и на море мировые пути, которые не использовались активно со времен античности. И путешествия Поло свидетельствуют о деятельности далеко превосходящем то, с чем связано имя Маэса Титианоса, оставшемся вроде некоего символа. Фактически, в первый раз в истории, Китай, Иран и Запад серьезным образом налаживали контакты. В конечном итоге, в этом и состоял неожиданный благоприятный результат для цивилизации, отход от ужасного Чингизханидского господства.

Путешествие Поло не было исключением. В 1291 г. итальянский торговец Петрус Люсалонго добрался из Тариса в Китай через Индийский океан. Он обосновался в Пекине, где разбогател, так как в 1305 г. он передал францисканцу Жану де Монтекорвино земельный участок у самого императорского дворца. Двадцать лет спустя генуэзец Андало де Савиньяно также достиг Китая, где вошел в доверие к Великому хану. Он вернулся на Запад в качестве монгольского посла, затем отправился в Китай в 1388 г., вероятно, используя дорогу Таны. [768]

Одновременно с этими смелыми торговцами прибывали миссионеры. В 1289 г. Папа Николос II, который узнал, как это мы увидим далее, через Раббану Шому о существовании многочисленных христианских общин среди коренных жителей в монгольской империи, он отправил на Дальний Восток францисканца Жана де Монтекорвино с посланиями персидскому хану Аргуну и Великому хану Хуби-лаю. Монтекорвино задержался на некоторое время в Таурисе при дворе Аргуна. Он выехал оттуда в 1291 г. и направился в Индию, где пробыл тринадцать месяцев в Мелиаппуре вместе с негоциантом Петрусом де Длюкалонго. Оттуда он на корабле направился в Китай, где внук и преемник Хубилая, Великий хан Темюр оказал ему радушную встречу. Одорик де Парденон пишет по этому поводу: «Один из наших братьев епископов служит при дворе императора. Он дает благословение императору, когда император садится верхом на лошадь и тот с набожностью прикасается губами к кресту».

Монтекорвино построил в Пекине две церкви. На строительство одной из них итальянский купец Петрус Люкалонго выделил безвозмездно деньги и которого он сопровождал от Мелиапура (1305). За несколько лет он обратил в христианскую веру «более десяти тысяч тартар» [769] и приступил к переводу псалтыря на один из обиходных языков своей паствы. Именно он обратил в католицизм принца онгютов Коргюза, то есть Георгия, по рождению несторианца. [770]

Весьма любопытное обращение в веру. «Принц Георгий» оказывал очень сильную протекцию миссионерам, так как занимал высокое положение при императорском дворе, как зять императора Темю-ра. Молодой сын Коргюза был крещен под именем Шуангана, то есть Жана, в честь Монтекорвино.

В 1307 г. Папа Клемент V назначил Монтекорвино архиепископом Камбалюка. В 1313 г. в этот город, сегодняшний Пекин, прибыли три францисканца, которые стали викарными епископами: Андре де Пэруз, Жерар и Перегрино. [771]

В тот же период Папа отправил к монголам братьев Томаса, Жерома и Пьера Флоранса. Жером был назначен епископом Крыма (Газариа) с правом исполнения епископальских обязанностей в кипчакском ханстве. Жерар стал епископом Зайтона (Тэюаньчеу в Фукуене), городе, где богатая армянка построила церковь. После ее смерти епископство Зайтуны перешло к Перегрино, который скончался в 1322-1323 гг., и был в свою очередь замещен Андре де Пэрузом. В письме Андре вышеназванным сановникам монастыря Перкза, поданного из Зайтона в январе 1326 г. говорится особо о той благосклонности, которой пользовались миссионеры при монгольском правительстве. Мы узнаем из письма, что Великий хан – им был в то время Йэсун Темюр – назначил ему пансион в размере ста золотых флоринта. Аид-ре добавляет, что он построил около Зайтона монастырь на двадцать два верующих и, что он занимался богоугодным делом как в церкви, так и в горном ските.

После Монтекорвино и Андре де Пэруза самым известным католическим миссионером монгольского Китая стал францисканец Одорик де Порденон (родился к 1265, умер в 1331 г.). Одорик отплыл из Венеции к 1314 г. (по свидетельству некоторых летописцев – в 1318 г.). Он высадился в Трабзонде и вначале направился в монгольское ханство Персии. Он посетил Таурис, торговую значимость которого он оценил высоко. Он говорит, что этот город приносил выгоды персидскому хану больше, чем королевство Франции своему королю. Он указывает на значение многочисленных несторианских и армянских общин Азербайджана. Он рассчитывал проникнуть в Индию через Восточный Иран, но, прибыв в Иезд, он изменил свой маршрут, настолько мусульманский фанатизм оказался бескомпромиссным в тех краях. Дополним, что в 1313-1315 гг. Восточный Иран был погружен в братоубийственную войну: персидский хан Олджайту вел военные действия против чагатайского хана Туркестана Есенбуки и против племянника Есенбуки – Дауда-ходжи, властителя Афганистана. К тому же связи между Восточным Ираном и Индией осложнились в связи с непрекращающимися грабительскими походами с 1305 по 1327 гг. монголов Туркестана чагатайской ветви в провинции Пенджаб. Таким образом, Одорик повернул на запад в направлении Арабского Ирака, где он отплыл в Бассор, в Ормуз и оттуда на корабле направился в Индию. Он достиг Таны около Бомбея возможно в начале 1324 г., может только в конце 1324 г., где забрал мощи четырех францисканцев, ранее казненных мусульманами (9-11 апреля 1321 г.); он посетил Малабар, который являлся именно местом пряностей, царством перца и там он собрал некоторые интересные сведения о том, что так интересовало купеческие круги той эпохи. [772]

Посетив Сан Томе или Мелиапур, где, как говорили, находилось тело апостола Томаса [773] и где проживала мощная христианская колония, он обнаруживает вырождение античных несторианских общин, которые, находясь в ярко выраженной идолопоклоннической среде, опустились вниз вплоть до язычества. Рубрук, будучи в Монголии, показал нам несторианское духовенство, боровшееся с шаманизмом на их земле, опустившихся почти до их уровня. Особенно обращалось внимание на ужасные вымыслы индуизма, кровавые последствия отклонений от норм, толкавших верующих фанатиков бросаться под тяжелую колесницу идола, заставляли наших святых испускать такой же крик возмущения, как это было в Хиюаньтзанге, когда возмутился буддийский паломник в VII в. Затем Одорик посетил Цейлон, Яву и остановился в Чампе, откуда он отплыл в Китай.

Одорик высадился в Кантоне, который он называет Синкаланом, имитация арабского названия Чинкалан или Чиникалан. Он отмечает высокую плотность населения, богатство страны, изобилие и дешевизну продуктов питания, деловой настрой жителей, врожденных коммерсантов и прекрасных ремесленников, разнообразие народного пантеона. [774]

Он не меньше интересуется Тзюаньчеу или Зайтоном, который в своих записях называет Кайтаном, город, который «в два раза крупнее Рима», где он был встречен во францисканском монастыре, о котором мы говорили, и где он восхитился собором, построенном в честь святого Франциска, а также скитом, который они построили в горах. Ханьчеу, который в рукописях Одорика звучит как Кансай или Гин-зай, поразил его больше всего. Он говорит, что это «самый крупный город, который существует на земле, расположенный между двумя озерами, каналами и лагунами, как наша Венеция». [775]

Одорик воздает хвалу монгольской администрации, говоря о различных слоях населения: китайцах, монголах, буддистах, несторианцах, мусульманах и так далее. «Тот факт, что столько разных рас сосуществуют мирно и ими руководит одна и таже администрация, мне кажется самым прекрасным явлением в мире». Отметим, что Одорик встретился в Ханьчеу с одним знатным монголом, который принял католицизм (ранее был несторианцем) от францисканцев и который приветствовал его, называя «ата», то есть «отец» по-тюркски. [776]

Благодаря знакомству с этим человеком он смог посетить буддистский монастырь и побеседовать с бонзами о переселении душ.

Из Наньчеу Одорик продолжил путь в Келинфу, который Кордье называет Кинлингфу, нынешний Нанкин, затем Янзу. То есть Йангчеу, где он посетил монастырь францисканцев, а также множество несторианских церквей. Далее Сюнзюматю, то же самое что и Син-жиюматю у Марко Поло, безусловно, нынешний Тзинин Шантонга, который наш миссионер называет крупным шелковым рынком. Наконец, он прибыл в «город хана» Ханбалык, сегодняшний Пекин. «Именно там восседает Великий хан в таком обширном дворце, что, по крайней мере, там имеются четыре тысячи башен и куда входят еще немало второстепенных дворцов. Императорский городок также состоит из многих концентрических поясов укреплений, которые также заселены и во втором ряду построек городка проживает сам Великий хан со своей семьей и всей челядью императорского двора. Внутри ограждения высится искусственный холм, на котором возвышается императорский дворец. Он окружен прекрасными деревьями и в связи с чем получил название Зеленого холма. К холму примыкают озеро и пруд. Посредине озера проложен великолепный мост, один из самых прекрасных, который довелось мне увидеть, который отличается высоким качеством и утонченностью архитектуры. У пруда можно увидеть множество птиц, охотящихся за рыбой, утки, лебеди и дикие гуси. Таким образом, Великому хану не надо покидать пределы своих дворцов, чтобы насладиться прелестями охоты. Внутри городка имеется обширный парк, полный диких животных».

Одорик описывает затем торжественные приемы, устраиваемые при Чингизханидском дворце (речь идет о Великом хане Йэсуне Темюре, правнуке Хубилая, правившего с 4 октября по 15 августа 1328 г.). «Когда Великий хан восседает на троне во всем имперском величии, первая императрица находится слева от него, чуть ниже, чем император; затем на третьей ступени сидят три других сожительницы, а затем – дамы высшего света; справа от Великого хана находится его старший сын; внизу располагаются отпрыски благородных кровей». «И я, брат Одорик, я жил три с половиной года в этом городе (Пекине), в окружении наших монахов, у которых там есть монастырь и которые занимают достойное место при дворе Великого хана. Пользуясь тем, что время от времени мы благословляем его, я старался изучить факты и очень внимательно наблюдал за происходящим… И в самом деле, один из наших священнослужителей (Жан де Монтекорвино) является архиепископом при императорском дворе и благословляет каждый раз хана, когда тот собирается в поездку. Однажды, когда монах возвращался в Пекин, наш епископ, наши младшие братья и я сам выходили ему навстречу в двух днях расстояния от города. Мы вереницей шли к монарху, который восседал на императорской повозке. Перед нами мы несли крест, прикрепленный к высокому древку, и пели антифону: Приди, Святой Дух. Когда мы приблизились к императорской повозке, Великий хан, узнав наши голоса, позволил приблизиться к нему. И по мере того, как мы приближались с поднятым крестом, он снял свой головной убор и обратил свой взор на крест. Епископ дал ему благословение, освятил его и Великий хан с набожностью поцеловал крест. Я положил ладан в кадило и наш епископ окурил его божественным фимиамом. Но так как этикет требовал этого, чтобы никто не появлялся перед его величеством без подарка, мы преподнесли ему серебряное блюдо, наполненное фруктами, которое он благосклонно согласился принять; он даже соизволил надкусить один из плодов. Затем мы отошли в сторону, чтобы не оказаться на пути сопровождающей его кавалерии. Затем мы приблизились к некоторым высокопоставленным вельможам его свиты, которые прошли крещение (несторианские тюрки, обращенные в католиков) и они также получили наши скромные преподношения с такой же радостью, словно это были божественные дары». [777]

Одорик описывает нам красочно грандиозные охотничьи загоны, организованные для Великого хана в императорском лесу в двадцати днях пути от Пекина. Живописно представлены охота, Великий хан верхом на слоне, монгольские сановники, выпускающие окрашенные стрелы. Рык животных и лай собак создавали такой адский шум, что ничего не было слышно». Затем, как и при охотничьих облавах его предка Чингисхана, Иесун Темюр, посчитав, что «охота» исчерпана, давал знак о прекращении травли диких животных, и словно следуя буддистским правилам, давал свободу оставшимся в живых животным.

Одорик отмечает, наконец, совершенное функционирование почтовой службы в монгольской империи. «Гонцы скакали во весь опор на необычайно резвых лошадях или использовали быстрых верховых верблюдов. При приближении к месту передачи сообщения для дальнейшего следования, они трубили в рог, чтобы предупредить о своем приближении. Предупрежденные таким образом сторожевые тотчас же готовили другого всадника или наездника на верблюде с новой сбруей. Тот же молниеносно схватывал почту, вскакивал верхом на лошадь или верблюда и скакал до следующего этапа, где происходило то же самое. Великий хан, таким образом, получал каждые сутки новости из стран, обычно расположенных, по крайней мере, в трех днях конного пути».

Одорик де Порденон после двух или трех лет пребывания в Пекине, возможно, покинул столицу к 1328 г. Он вернулся в Европу через Верхнюю Азию. Он пересек страну онгютов, христианских тюрков, как мы это знаем, и один из принцев которых – Георгий (умер в 1298 г.) когда-то был обращен в католицизм Жаном де Монтекор-вино. Так как речь идет о несторианцах, Одорик, также как и до него Марко Поло, [778] путает онгютских принцев с кераитским «Священником Жаном», но это точно, что он говорит об онгютских принцах, когда он нам рассказывает о том, что они нередко брали в жены Чингизханидских принцесс. Что касается города Тозана, который он считает столицей онгютов, это был как установил Пельо, средневековый Тонгчен, нынешний Токто или возможно Суэйюань. Из страны онгютов Одорек взял курс на страну Кансан, те. Каньчеу в Каньсу, отмечая, что на этом крупном караванном пути города или поселения были построены настолько близко, что, выходя из одного места, сразу видели стены другого города. Одорик выбрал затем одну из дорог Гоби на севере или юге Тарима. По пути он собирал интересные сведения о Тибете и ламаистской теократии, но не заходя в эту страну, как ошибочно об этом говорили. [779]

Он вернулся в Падую в мае 1330 г. и скончался 14 января 1331 г. в монастыре Удины, продиктовав свой рассказ о путешествии.

Архиепископ Пекина Жан де Монтекорвино, который встречал Одорика, умер некоторое время спустя после отъезда последнего в Италию в 1328 или 1329 годах. [780]

В 1333 г. Рим послал на его замену другого молодого монаха по имени Никола, который направился в Центральную Азию. Новость о прибытии Николы в Алмалык, что недалеко от нынешней Кульджи в регионе Или, достигла Европы в 1338 г., но кажется, он умер, так и не достигнув Китая. [781]

В 1339 г. Папа Бенедикт XII послал в Китай францисканца Жана де Мариньоли. Прибыв из Неаполя в Константинополь в мае 1339 г., Мариньоли отплывает в Крыму в сторону Каффы. Прежде он нанес визит Узбеку, хану Кипчакии, которому преподнес дары от имени Папы. Весной 1340 г. он покинул Кипчакию и направился в сторону Алмалыка в чагатайское ханство, где он объединил разрозненных христиан, как мы в этом убедимся далее, которые подверглись преследованиям в предыдущем до его прибытия году. Он вначале пересек Центральную Азию и прибыл в Пекин в 1342 г. 19 августа его принял Великий хан Тоган Темюр, десятый преемник Хубилая, которому он подарил породистую европейскую лошадь. Этот жест понравился монарху. [782]

26 декабря 1347 г. Мариньоли сел на корабль в Тэюаньчеу. По пути он высадился в Индии в Куламе и Мелиапуре, где он пробыл один год. В Авиньон он вернулся в 1353 г. [783]

В 1370 г. Папа Урбан V послал архиепископом Пекина преподавателя Парижского Университета Гийома де Прато, а на следующий год он назначил Франциско де Подио легатом в Китае. Но в это время монгольская династия была свергнута. Китайцы – победители из династии Мин, включили христианство в список проскрипции, который они наложили на те иностранные доктрины, которые были внедрены или поощряемы монголами. Китайская национальная идеология рассматривала христианство как монгольскую религию. То же самое произошло в 840 г. при крушении уйгурских каганов, которые поддерживали манихейство и в краткие сроки оно тоже было запрещено как религия, привнесенная варварами.

Говоря о различных религиях при монгольской империи в Китае, мы были вынуждены забегать вперед, нарушая логический ход развития династии Хубилая. Вернемся к тому, о чем мы не сказали.

Император Темюр (1294-1307) был последним из выдающихся личностей монгольской династии в Китае. После него явно обозначилось декадентство. Как кажется Чингиз-хан предусматривал такой ход событий, если то, что ему приписывают верно. Потомки степных охотников, вкушая удовольствие оседлой жизни, купаясь в роскоши, о которой говорят Марко Поло и Одорик де Порденон, забыли о своем примитивном прошлом и перестали задумываться о причинах своей мощи. Мунке, один из последних, который попытался как-то отреагировать на это, вернуть завоевателей мира к мудрой простоте степных обычаев. После него Хубилай решительно повернул свою династию к китаизации, оседлой жизни, цивилизованным радостям. С такой личностью, которую он представлял, (возьмем, к примеру, его внука Темюра) то все удавалось сделать, так как он сочетал с традиционными особенностями монголов, которые у него оставались нетронутыми, всю силу китайской ловкости. Но с появлением слабых и посредственных императоров от этой положительной двойственности остались только нежелательные последствия. Последние Чингизханиды в Китае были чрезмерно китаизированы, были расслаблены дворцовой жизнью, злоупотреблением удовольствиями, отделенные от внешнего мира завесой фаворитов и фавориток, просвещенных людей и бюрократов, для того, чтобы сохранить что-то положительное от монгольской мощи. Эти потомки самого грозного завоевателя вселенной закончили жизнь в нелепом времяпрепровождении, бессилии, в жалких попытках активных действий и в решающий момент проявляли склонность к грустной мечтательности. С другой стороны, оставшись варварами в этом смысле слова, они никогда не восприняли государственную идею китайцев о государстве как о нечто абстрактном целом. На троне Сына Неба они оставались кланом, члены которого на глазах у всех устраивали свары, вырывали власть друг у друга и взаимно само истреблялись. Когда китайцы восстали против них, они были очень разобщены, их принцы ненавидели друг друга настолько, что вместо того, чтобы помочь друг другу, они один за другим терпели поражение от китайцев из-за отсутствия единства.

В общем, злоупотребление ранней сытной жизнью привело их преждевременно к гибели. Хубилай скончался 18 февраля 1294 г. в возрасте 79 лет. Его любимый сын (второй сын) Ченки – Чинкин по Рашид ед-Дину, умер в январе 1286 г. Темюр, сын Ченки, провел более достойную жизнь в период разгула закоренелого пьянства Чингизханидов. Он проявил себя гораздо лучшим монархом, чем мог себе представить его предок, но его жизнь оборвалась раньше срока без наследников. Он умер в возрасте сорока двух лет 10 февраля 1307 г. Как мы знаем, борьба за трон развернулась между одним из внуков и правнуков Хубилая – принцем Анандой – вицеправителем Тангута (Каньсу) [784] и принцем Хайшанем – вицеправителем Каракорума и Монголии, под командованием которого на Хан-гайской границе находилась самая могущественная армия империи. Хайшан одержал над ним победу и казнил его. Проявив свои выдающиеся военные качества, особенно в войне против Кайду, он подавал серьезные надежды стать достойным правителем, но, поддавшись искушению алкоголизма и в погоне за плотскими удовольствиями, умер в возрасте тридцати одного года (27 января 1311 г.). Его брат Буйанту (Айурпарибхадра), «кроткий, благодетельный, прилежный», который поставил целью заставить монголов учиться просветительству у китайцев, умер также рано в возрасте 35 лет (1 марта 1320 г.). Сын Буйанту – Суддихипала в возрасте 17 лет был убит три года спустя придворной кликой монгольских дворцовых вельмож, которые провозгласили императором его кузена Иэсун Темюра (4 сентября 1323 г.).

Йэсун Темюр, который командовал армией Монголии, был провозглашен императором в своем военном лагере у берегов Керулена, а торжественно коронован в Пекине 11 сентября 1323 г. в возрасте тридцати лет, а пять лет спустя после этого он скончался от излишеств роскошной жизни, которую он вел (15 августа 1328 г.). Китайские историки описывают его, как глупого, вялого правителя, окруженного бесчисленными придворными, и отличавшихся большой расточительностью. После его смерти начались междоусобные войны. Тог Темюр, сын Хайшана, захватил власть (16 ноября 1328 г.), но затем уступил трон старшему брату Кусале, вице-правителю Монголии. Когда 27 февраля 1329 г. он неожиданно скончался, то на трон вновь воссел Тог Темюр, но злоупотребление удовольствиями его также привело вскоре к смерти в возрасте двадцати восьми лет (2 октября 1332 г.). [785]

Риншенпал, младший сын Кусалы, был провозглашен императором в возрасте шести лет (23 октября 1332 года), но неожиданно умер два месяца спустя (14 декабря). Тоган Темюр, старший брат Риншенпа-ла пришел ему на смену в возрасте тринадцати лет (19 июля 1333 г.).

В период правления Тоган Темюра рухнула монгольская династия в Китае. Когда император был совсем юн, монгольская знать оспаривала власть на фоне дворцовых драм. Власть тогда принадлежала сановнику из меркитов по имени Баян. После его низложения и смерти (1340), раздоры между группами заговорщиков привели к окончательному падению престижа династии, что вызвало раздражение центральной власти. Вялый и нерешительный Тоган Темюр, который себя чувствовал уютно только в компании фаворитов и тибетских лам, опустившийся из-за разврата, совсем забросил государственные дела. Он не обратил никакого внимания на нарастающее на юге Китая недовольство народа.

Наличие такого разложения фактически способствовало тому, что китайские «патриоты» восстали против иностранного владычества. Восстание, как и в 1912 г. началось в нижнем течении Янцзы, в регионе Кантона. Оно было неорганизованным и спонтанным, во главе которого находились предводители из числа патриотов и разбойников, которые имели разногласия между собой в тот же период, когда они выступали против монголов. Подобное случилось с Сию Шеухунем, который отобрал у монголов Ханиянг и Вучанг, и Хубей с пригородами (1352), затем Сиангйанг (1356) и, наконец, стали хозяевами самой большой части двух Ху (Хубей и Хунань) и Киангсу до того времени (1359), когда его сменил заместитель Чен Йеуленг. Последний был сыном обыкновенного рыбака, стал претендентом на власть в империи с резиденцией в Киеукианге на севере озера Пойанг. Того же положения желал достичь Лиеу Футонг, авантюрист, который от имени якобы потомков династии Сун на какое-то время стал властвовать в Кайфыне (1358), но в дальнейшем был вскоре изгнан монгольским принцем Наганом Темюром (1359). Четвертый предводитель восставших Чанг Шеченг овладел Йангчеу в устье реки Янцзы (1356). Храбрый корсар Фанг Куочен разбойничал у берегов Чокианга и Фукиена.

Все эти авантюристы иискатели приключений были устранены самым ловким из них – Чу Йюаньчангом, будущим императором Хонгву, основателем династии Мин. Сын простого пахаря Нганхуея и сам бывший бонза, он взялся за оружие в 1355 г. в Тайпине на берегах среднего течения Янцзы. Хотя в начале это был просто главарь банды, как и его конкуренты, отличавшийся от них своим политическим мышлением и умелыми человеческими качествами в обращении с населением, которое он смог привлечь к себе убеждением, а не силовым давлением на него. В 1356 г. он отобрал у монголов Нанкин, который стал столицей и где незамедлительно в обстановке анархии, царившей повсюду, создал законное правительство. В 1363 г. он одержал верх над своим соперником Чен Йеуленгом и убил его около Жаочеу на восточной стороне озера Пойанг и присоединил к себе его владения: Хубей, Хунань и Каньсу. Таким образом, он стал полновластным хозяином всей части нижнего течения Янцзы. В 1367 г. он отвоевал Чо-кианг у своего другого соперника Чанг Шеченга, а в 1367 г. порты Фукиена у пирата Фан Куочена. Кантон и два Куанга достались ему без особых трудностей (1368): династия Мин овладела всем югом.

Кажется, что монгольский двор оставался относительно безразличным к потере Южного Китая, бывшей империи династии Сун, завоеванной сто лет назад Хубилаем и утерянной из-за безволия своего глупого преемника. Чингизханидов интересовал прежде всего, Северный Китай, бывший царством Цин, первым завоеванием, который оставался еще нетронутым. Но для защиты этого края им следовало приложить хотя бы минимум единства. Но в тот момент монгольские принцы были разделены как никогда. С 1360 г. два самых энергичных принца из них, самые лучшие военоначальники императорских армий – Чаган Темюр, который завоевал Кайфын и Болот Темюр, правитель Татонга в Шаньси, чуть не вцепились друг в друга за право владения Тайюанем (тогдашний Тзининг). Затем уже из Монголии один угэ-дэйский принц попытался использовать сложившуюся ситуацию, чтобы отстранить от власти клан Хубилая. Он двинулся к великой стене, одержал победу над императорской армией в Шангту (Долоннор), но был предательски убит (ноябрь 1361 г.). А между тем разгоралась междоусобица в стане самих императорских принцев. В 1363 г., когда стояла угроза отделения Южного Китая, Болот Темюр попытался военным путем возглавить Тайюань, то есть Шаньси, отобрав его у Коко Темюра, наследника Чагана. Наследный принц Айурширидхара выступил против Болота и поручил Коко Темюру отобрать Татонг. Болот во главе своей армии вошел в Пекин (9 сентября 1364 г.) и заставил Тогана назначить его генералиссимусом, в то время как наследный принц бежал под покровительство армии Коко Темюра в Тайюане. Болоту не удалось победить двух соперников и в сентябре 1365 года он был убит в Пекине в результате дворцового заговора, в котором участвовал сам император. Коко Темюр вернулся тогда в Пекин с наследным принцем и в свою очередь получил звание генералиссимуса до того периода, пока сам не попал в немилость (1367). Неудивительно, в то время как двор и знать монголов были втянуты в эти междоусобные войны, восставшие китайцы овладели всем Южным Китаем. В ситуации, когда противник был деморализован, предводитель династии Мин предпринял поход на Северный Китай.

Эта была победоносная кампания. Чу Йаньчанг вышел из Нанкина в августе 1368 г. и вошел в Хубей через Куангпинг и Шуэньто. Монгольский военоначальник Буян Темюр пытался защитить подступы к Пекину, но был побежден и убит в Тонгчеу лучшим военоначальником династии Мин – Сию Та. Наследный принц Айурширидхара, увозя с собой «родовые таблички» своих предков, убежал в Монголию. Сам же император Тоган Темюр покинул Пекин в направлении Шангту ночью 10 сентября. Монгольский принц Темюрбука был убит, пытаясь храбро защитить столицу от нашествия.

Представители династии Мин победоносно вошли в Пекин.

Последняя монгольская армия еще занимала Шаньси под командованием Коко Темюра, вице-правителя Тайюаня, который вел себя независимым принцем, прилагая все усилия для защиты своих владений, но при приближении китайской армии под предводительством Сиа Та, он сдал свои позиции. Тайюань был взят, а Коко Темюр бежал в Каньсу. Что касается жалкой личности императора Темюра, то он, не чувствуя себя больше в безопасности в Долонноре, бежал в Иингчанг (Кайлу) в направлении Шарамурены. Именно там он скончался 23 мая 1370 г. полный отчаяния от безысходности из-за потери империи в Китае или скорее, если быть точным, из-за утраты императорских развлечений «моего великого города Тайту (Пекин), утопавшем в сказочном величии, Шангту, моей милой и прохладной летней резиденции и этих великолепных желтеющих долин, очарование и отдохновение моих божественных предков! Сколько же я наделал глупостей, чтобы потерять таким образом империю!» [786]

Ханство, основанное в Китае потомками Чингиз-хана, существовало всего одно столетие от Хубилая до Тогана Темюра. Подобное ханство, которое они основали в Туркестане, просуществовало до XVII в., где произошло множество событий вопреки и в ущерб политике преемственности, которую заложил Тамерлан.

Джагатай, [787] второй сын Чингиз-хана, получил в наследство от отца регион Иссык-Куля, бассейн реки Или на юго-востоке Балхаша, степи Чу и Таласа или, по крайней мере, восточную часть. По сведениям Джувейни, его зимняя ставка находилась в Маравсикиле, летняя став-ка-в Куяше, располагавшейся в долине Или, вторая ставка была в Алмалыке (в сторону нынешней Кульджи). Ему подчинялись, с одной стороны, Кашгария, с другой стороны, Трансоксиана. Следует, однако заметить, что Уйгурия, древняя тюркская страна Бешбалыка (Ку-чан), Турфан (Караходжа) и Куча, которая примерно с 1260 г. перешла в непосредственное подчинение чагатаидов, и кажется, до того времени подчинялась скорее великим ханам Каракорума. Впрочем, на какой-то период правление трансоксианскими городами Бухарой и Самаркандом также находилось в руках каракорумского двора.

Само по себе Чагатайское ханство или как его называли "Чагатай", так как монарх стал героем, давшим стране свое имя, было древним царством каракитайских гурханов. Так когда-то государство каракитаев, которое представляло монгольское владычество над тюркской страной: княжество Туркестана, принадлежало монголам. Но также как и гурханам, каракитаям или еще раньше, в VII в., ханам западных тукю, чагатайцам не пришла в голову идея превратить их господство в истинное государство в соответствии с западными моделями или моделями Китая и Персии. Для того, чтобы это осуществить, им не хватало исторических рамок. В Китае, в Персии, их кузены династии Хубилая или династии Хулагу, обращались к тысячелетней традиции древних централизованных империй, к достойному прошлому в административном управлении юаменов и диванов, наследство которых они переняли. В Китае они становились Сынами Неба, в Персии – султанами. Они были подобны древним государствам с четко очерченными географическими, историческими и культурными рамками. Ничего подобного не произошло с сыновьями Чагатая. Их царство с неопределенными границами сохраняло в виде центра то Пекин, то Таурис, но приоритетом была степь. Им не пришла мысль обосноваться в Кашгаре или в Хотане, в оазисах Тарима, где сады были слишком тесны для их стад и кавалерии. Они не видели никакого преимущества оставаться среди более или менее иранизированных таджиков и тюрков Бухары и Самарканда, в этих перенаселенных городах, мусульманский фанатизм и неугомонный дух причастия которых вызывали только неприязнь у номадов, привыкших к кочевому образу жизни. На более долгий срок, чем их родственные племена других улусов, они сохранили абсолютное непонимание условий городской жизни, ее потребностей и практическую пользу. Таким образом, хан Барак, не колеблясь, отдал приказ о разграблении Бухары и Самарканда – сокровищницу своих собственных городов – лишь только для того, чтобы изыскать средства для создания армии. [788] И до конца своего правления, т.е. до XV в. чагатайцы продолжали вести кочевой образ жизни между Или и Таласом, оставаясь людьми степей. Государственные деятели, которые вышли из этой династии, такие как Аргун, Газан и Ульджайту, Хубилай и Темур, представляли тип монгола, задержавшегося в историческом развитии. И не потому что противились окружающей среде успешнее, чем хубилаиды, ставшие китайцами, лучше, чем хулагуиды, ставшие персами; живя в тюркской стране, они сильно тюркизировались, начиная с XIV в. и настолько, что их именем с тех пор начали называть восточный тюркский говор: чагатайский тюркский язык. Но также как и сами монголы, илийские тюрки, остатки древних тюргешей и карлуков, не имели культурного прошлого. Династия чагатаидов оставалась в неопределенном положении, не зная к кому примкнуть, между буддийско-несторианской уйгурской культурой Бешбалыка и арабо-персидской культурой Бухары и Самарканда. Вне сомнения, в самом начале чагатаиды, как и в свое время сам Чингиз-хан, испытали влияние уйгурской культуры, культуры тех древних тюрко-монголов, которые оставались верными Будде и несторианскому кресту. Затем, начиная с XIV в., чагатаиды стали обращаться в исламскую веру, но наподобие монголов, без фанатизма и увлечения религиозными течениями таким образом, что они прослыли полуязычниками в глазах набожных мусульман Самарканда, а военные походы Тамерлана, предпринятые против них, носили характер священной исламской войны.

Чагатай, основатель ханства, которым он правил с 1227 г. по 1242 г., как известно, представлял тот же тип классического монгола. Его отец – Чингиз-хан, к которому он испытывал столько же восхищения, как и боязни, поручил ему следить за ясаком, соблюдением правовых норм и дисциплины, и Чагатай провел свою жизнь в строгом соблюдении законов и тщательного их исполнения окружающими. Однажды, будучи верхом на лошади, он в спешке обогнал своего младшего брата Угэдэя, который в тот период был уже Великим ханом, и на следующий день он явился к последнему просить прощения, словно человек, совершивший преступление. [789] Такое отношение к младшему по возрасту нисколько не смутило его, так как это было в рамках предписания отца в соблюдении законодательства. По этой же причине, несмотря на то, что он господствовал над мусульманскими народами, он проявил свое враждебное отношение к исламизму, когда речь шла об омовениях и приношении в жертву животных, так как коранические предписания шли наперекор монгольским обычаям и ясаку. [790]

Тем не менее, один из его министров Кутб ед-Дин Хабаш Амид из Отрара (умер в 1260) был мусульманином. [791]

Впрочем, в свое время, Чингиз-хан поручил руководство администрацией и организацию фискальной службы в трансоксианских городах в Бухаре и Самарканде и т.д., другому мусульманину Махмуду Ялавашу, который находился специально для выполнения обязанностей в Ходженте, в Фергане. Чагатай однажды решил лишить последнего его обязанностей, но так как Махмуд непосредственно подчинялся Великому хану Угэдэю, правившему в тот период, он вынужден был признать неправомерность своего поступка и вновь вернул тому его прежние полномочия. [792]

После Махмуда его сын Масуд Ялаваш или Масудбек продолжал управлять административными делами трансоксианских городов от имени Великого хана и также, как это считает Бартольд, другими "цивилизованными провинциями" Чагатая до самой китайской границы. Он участвовал в этом качестве в курултае 1246 г., где были подтверждены его функции. В 1238-1239 годах в Бухаре вспыхнуло народное недовольство мусульман, направленное одновременно против имущих классов и монгольской администрации: Масуд подавил восстание и ему в то же время удалось спасти город от возмездия монгольских войск. [793]

Умирая, Чагатай завещал (1242) трон своему внуку Кара-Хулагу: этот ребенок был сыном старшего сына Чагатая – Мютюгена, который был убит в 1221 г. при осаде Баймиана и смерть которого причинила столько горя близким. Кара-Хулагу правил с 1242 по 1246 годы при попечительстве вдовствующей хатун Эбюскин. В 1246 г. новый Великий хан Гуйюк заменил его младшим сыном Чагатая, принцем Юиссу-Мангу, [794] к которому он испытывал чувства дружбы. Принц, между прочим, страдал алкоголизмом и позволил вместо себя управлять своей жене и министру – мусульманину Баха ед-Дину Маргинани, о которым Джувейни в положительных тонах говорит, как о меценате. [795]

Но Юиссу-Мангу тоже правил совсем недолго (1246-1252) и по тем же причинам. В междоусобице среди преемников власти империи, которая разделила все Чингизханидские династии в 1249-1250 годах, он принял четкую позицию на стороне династии Угэдэя против кандидатуры Монки. Как только Монка стал править империей, он тут же объявил о низложении Юиссу-Мангу и назначил на его место хана улуса Чагатая, того же Кара-Хулагу, которого пять лет назад Юиссу-Мангу лишил власти (август 1252). Кара-Хулагу было поручено умертвить Юиссу – Мангу, который приходился ему родным дядей, тотчас же после отстранения того от власти. Подобное чередование драматических дворцовых событий явно демонстрировало, что чагатайский улус в то время не был самостоятельным и находился в полном подчинении каракорумского двора. Он испытывал на себе все перипетии факт родственных отношений ошибка в букве дворцовых переворотов, которые происходили в высших эшелонах власти. В общем, он оставалось второстепенным княжеством, тесно связанным с центральной властью. Его правители играли побочную роль, на них смотрели как на младших, несмотря на их право первородства по отношению к династии Угэдэя и Толуя.

Однако Кара-Хулагу в момент, когда он намеревался взять бразды правления в свои руки, умер в пути (1252), а его вдова Органа выполнила имперский указ и казнила Юиссу-Мангу. [796]

Давний министр Хабаш Амид, бывший сторонником Кара-Хулагу, находился в плохих отношениях с Юиссу-Мангу, со своей стороны, отомстил Беха ед-Дин Маргинани, которого также казнили. [797]

Органа правила чагатайским ханством в течение девяти лет (1252-1261).

Древние династии до Чингизханидской эпохи, которые находились под сюзеренитетом династии Чагатая, также испытывали последствия дворцовых переворотов при дворе Каракорума. Таков случай с уйгурским княжеством Бешбалыка (Кучан), Турфаном и Куча. Нам известно, что уйгурский правитель Барчук всю свою жизнь был верным вассалом Чингиз-хана, что он ему помогал в борьбе против Кучлуга, против шаха Хорезма и против Си-ся. В знак благодарности Чингиз-хан намеревался выдать за него одну из своих дочерей, любимую дочь, которую, как говорят, звали Алатунбаки или Алтунбаки, но свадьба не состоялась по причине смерти Чингиз-хана, а затем и самой принцессы. Сам же Барчук умер некоторое время спустя, в качестве Идикута его сменил сын-Кишмаин, то есть правитель уйгуров, после того, как он был представлен монгольскому двору Великого хана Угэдэя. [798]

После смерти Кишмаина монгольская регентша Торагана отдала в правление уйгурское княжество брату покойного – Саленди. [799]

Последний был буддистом и, кажется, проявил враждебность в отношении мусульман, которые жаловались на его произвол. В междоусобице по передаче власти у монголов, между кланами Угэдэя и Мунке в 1251 г., часть населения, по крайней мере, из окружения Саленди, встала на сторону угэдэйцев. В действительности мы видим, что один из высокопоставленных офицеров по имени Бала или Бела из числа заговорщиков Огул Каймиша, был приговорен к смерти взявшим верх Мункой, и по чистой случайности избежал смерти. Саленди, испытавший угрызения совести по этому поводу, поспешил нанести визит Мунке (1252) и вернулся из имперской ставки, когда сгустились тучи. Мусульмане Уйгурии обвинили его в том, что он стремился их уничтожить. Было даже уточнение: эта казнь должна была состояться "в пятницу в мечетях во время молитвы" в Бешбалыке и по всей стране. Уполномоченный Мунки, по вероисповеданию мусульманин по имени Сейф ед-Дин, который находился в Бешбалыке, был проинформирован об этом обвинении и отослал Саленди в Каракорум, чтобы тот отчитался за происходящее перед самим Великим ханом. Несчастный уйгурский правитель был подвергнут допросу и под пытками признался во всем, что от него требовали. Мунке отправил его в Бешбалык для того, чтобы понести наказание. Как пишет Дохссон: "Он был обезглавлен в пятницу собственным братом Укенджи [800] в присутствии многочисленной толпы и к великому удовольствию мусульман, которые, по всей видимости, желали смерти этого принца, ярого приверженца буддизма." Фактически Саленди был казнен за то, что был сторонником династии Угэдэя, в то время как брат занял его место как сторонник Мунки, но семейные распри позволили мусульманскому меньшинству Уйгурии отомстить буддийскому большинству населения (1252). [801]

Органа, которая по описанию летописцев была красивой, мудрой и рассудительной правительницей, руководила чагатайским ханством с 1252 по 1261 год. В указанный период ханство начало испытывать последствия борьбы, разгоревшейся в Монголии за высшую власть, выражавшееся в столкновениях за соперничество Великого хана Хубилая и его брата Арик-боги. Последний был в то время хозяином Монголии, он назначил ханом "Чагатая" внука Чагатая, принца Алуг-ху или Алгху, сына Байдара, поручив ему охранять границу Амударьи для того, чтобы помешать хану Персии-Хулагу прислать подкрепление Хубилаю. Алгху отправился в Бешбалык, принял власть из рук принцессы Органы и был признан без каких-либо трудностей правителем от Алмалыка до Амударьи. Его правление длилось с 1261 по 1266 год, но он использовал совершенно другую политику, чем ту, на которую рассчитывал Арик-бога.

Фактически в первый раз в истории своей династии Алгху повел себя как самостоятельный хан благодаря борьбе между Хубилаем и Арик-богой. Его сюзерен Арик-бога направил к нему своих уполномоченных для сбора налогов, заготовки оружия и обеспечения скотом. Алгху, не желая делиться добром, присвоил все себе, казнил посланников Арик-боги и объявил о своей поддержке Хубилая (к 1262). Арик-бога, взбешенный подобным предательством, выступил войной против него. Алгху одержал первую победу, разгромив вражеский авангард около Пулада или Болода, между Сайрамом и Эбинором, но, посчитав, что после этой победы он будет в безопасности, допустил ошибку, расформировав армию и спокойно возвратившись к себе в резиденцию на Или. В это время другой полководец Арик-боги подоспел с новой армией, захватил бассейн Или, занял Алмалык и вынудил Алгху бежать в сторону Кашгара и Хотана. Арик-бога лично прибыл для проведения зимовки в Алмалыке, сердце чагатайского улуса, в то время как Алгху ушел в направлении Самарканда (к 1262-1263). Арик-бога обошелся, впрочем, очень жестоко с прекрасным регионом Или, опустошив страну и убив всех сторонников своего врага, в результате чего разразился голод, и многие из его военоначальников ушли от него со своими войсками. Видя, как его армия ускользает из рук, он решил заключить мир с Алгху. Как раз около Арик-боги находилась принцесса Органа, выразившая протест против отстранения ее от чагатайского ханства. Арик-бога поручил ей и Масуду Ялавашу пойти с предложениями о мире к Алгху в Самарканд. Но здесь произошла неожиданная развязка. Когда Органа явилась к Алгху, тот женился на ней, а Масуда Ялаваша назначил министром финансов. Союз с Масуд ом оказался весьма удачным. Этот мудрый администратор сумел собрать с Бухары и Самарканда большие контрибуции, которые позволили Алгху и Органе собрать солидную армию. Алгху удалось отразить нашествие угэдэйского принца Кэйду, выходца из Имиля, его родных пенатов, и который в этом первом нашествии потерпел поражение. Что касается Арик-боки, лишившегося всех средств, подвергшегося на западе атаке со стороны Алгху, на востоке – великого хана Хубилая, он вынужден был, как известно, сдаться последнему (1264). [802]

Результатом этих событий явилось то, что фактически, а значит и закономерно, чагатайское ханство было освобождено от сильной опеки Великих ханов, которую они осуществляли над чагатайским ханством до этого времени. Масуд Ялаваш (умер в 1289), который до того времени руководил администрацией Бухары и Самарканда в пользу Великих ханов, стал собирать дань в пользу Алгху, который расширил также территориально чагатайское ханство, объявив войну Кипчакскому хану Берке, забрал Отрар, который он разрушил, и занял Хорезм. [803]

После смерти Алгху (1265-1266), его вдова Органа возвела на трон (в марте 1266 г. по данным Джемаля Кураши), сына от своего первого замужества с Кара-Хулагу, Мобарак-шаха, ставшего первым чагатаидом, принявшим ислам под трансоксианским влиянием. Но другой чагатаид-Барак, внук Мютюжена, получил от Великого хана Хубилая звание ярлыга, и назначение служить своему кузену Мобараку. [804]

Однажды в регионе Или, Барак собрал свои войска, пленил лично Мубарака в Ходженте (в сентябре 1266 года по сведениям Джемаля Кураши), сместил того с трона и низвел его до выполнения обязанностей обер-егермейстера. Несмотря на то, что он был обязан своим положением Великому хану Хубилаю, Барак не замедлил поссориться с ним, когда тот назначил одного из своих подчиненных – Могултая правителем китайского Туркестана. Барак изгнал этого сановника и заменил его своим человеком. Хубилай выслал против него отряд в шесть тысяч всадников для восстановления своего наместника, но в ответ Барак собрал против этого отряда тридцать тысяч человек, вынудивших кавалерию отступить без боя. Барак к тому же позволил своим войскам разграбить город Хотан, находившийся в подчинении Хубилая.

Барак был менее удачлив в соперничестве с Кайду. Известно, что Кайду, предводитель династии Угэдэя, царствовавший на Имиле в Тарбагатае, требовал, вступая в соперничество с Хубилаем, титул Великого хана и сюзеренитет над другими Чингизханидскими улусами. Он начал с того, чтобы Барак признал его и совершил на того нападение. В первой битве при Амударье, Бараку удалось завлечь неприятеля в засаду и, одержав победу, он взял в плен многих противников и завладел изрядной добычей. Но Кайду воспользовался поддержкой кипчакского хана Мангу-Тимура, который послал против Барака армию в количестве пятидесяти тысяч воинов под командованием Беркеджера. Барак проиграл последнему в грандиозной битве, ушел затем в Трансоксиану, где благодаря новому давлению на население Бухары и Самарканда, он вновь собрал армию. Он готовился к серьезному сопротивлению, когда Кайду вышел с предложением о мире: Кайду в действительности, желая вести свободно военные действия против Хубилая, был согласен на то, чтобы оставить Трансоксиану Бараку при условии, что последний даст ему свободу действий в Или и Восточном Туркестане и, что даже в Трансоксиане он будет считаться его вассалом. Крупнейший курултай примирения, исходя из этих условий, как об этом ведает нам Вассаф, состоялся в Катванских степях на севере Самарканда к 1267 г., а по сведениям Рашид ад-Дина, в Таласе весной 1269 г. [805]

Бартольд пишет: "Таким образом, в Центральной Азии под сюзеренитетом Кайду была полностью сформирована самостоятельная империя. Все принцы (которые приняли участие в этом соглашении), стали рассматривать взаимно друг друга, как братья по крови (анда); было необходимо защищать собственность городского и сельского населения, принцы должны были довольствоваться пастбищами в степных и горных зонах и содержать стада кочевников в удалении от земледельческих регионов. Две трети Трансоксианы были оставлены Бараку, но вместе с тем, управление земледельческими регионами было поручено Масуду (Ялавашу), которого назначил сам Кайду".

Кайду, ставший сюзереном Барака для того, чтобы отдалить Барака от Восточного Туркестана, отправил его на завоевание персидского ханства, находившегося в подчинении династии Хулагу, представленного ханом Абакой, сыном и преемником последнего. Еще раз Барак, несмотря на возражения Масуда Ялаваша, для того, чтобы собрать новую армию, вновь наложил непосильное бремя налогов на население Бухары и Самарканда, и, если бы не вмешательство Масуда, он полностью бы опустошил казну этих двух городов. Он перешел Аму-Дарью и обосновал свой лагерь около Мерва. Во главе армии стояли видные Чингизханиды, составившие его военный штаб: его кузен Ник-пай Огул, другой кузен – Мубарак-шах (предыдущий правитель, которого он сместил с трона), Бури и др. [806]

Его основной задачей было завоевание Афганистана (который он требовал вернуть обратно, несомненно, в связи со смертью его дедушки Мютюгена при взятии Бамиана в 1221 г.).

Военная кампания началась успешно. Барак одержал верх около Герата над принцем Бучином, братом Абаки и правителем Хорасана. Он занял большую часть провинции (к маю 1270 г.), опустошил Нишапур и вынудил Шемс ед-Дин Керта, мелика Герата, оказать ему почтение и заплатить дань. Но персидский хан Абака, поспешивший на помощь из Азербайджана, заманил его в ловушку неподалеку от Герата и нанес ему 22 июля 1270 г. сокрушительное поражение. Барак возвратился в Трансоксиану с остатками своей разгромленной армии. Ставший инвалидом после падения с лошади, он провел зиму в Бухаре, где и принял ислам под именем "султана Гийата ад-Дина".

Однако крах Барака явился причиной предательства со стороны принцев, его родственников и вассалов. Тогда Барак обратился в Ташкент, с просьбой об оказании помощи к своему сюзерену Кайду. Тот направил двадцать тысяч воинов не для того, чтобы помощь последнему, а скорее воспользоваться его неудачами. Говорят, что Барак умер от страха или был тайно умерщвлен людьми Кайду в момент прибытия последнего (9 августа 1271 г., по сведениям Джемала Кураши). [807]

После кончины Барака, его четыре сына объединились с двумя сыновьями Алгу, чтобы попытаться освободить Трансоксиану от войск Кайду, но их попытки не увенчались успехом. Сами же они принялись в связи с этим грабить города Трансоксианы, которые начали было оживать при мудром правлении Масуда Ялаваша. Но, впрочем, никому из них Кайду не дал в правление ханство Трансоксианы, а передал его другому чагатаиду по имени Никпай Огул (1271). Но когда Ник-пай Агул попытался сбросить с себя ярмо подчинения, Кайлу приказал убить его и назначил ханом Туку Тимура, другого принца той же династии, и, который был внуком Бури (к 1272 г.?). После смерти Туку Тимура, которая наступила некоторое время спустя, Кайлу передал трон Деве, сыну Барака (к 1274 г.?). [808] В это самое время персидский хан Абака, не забывший агрессию 1270 г., взял реванш. В конце 1272 г. он послал в Хорезм и Трансоксиану армию, которая разграбила Ургенч и Хиву и вошел в Бухару 29 января 1273 г. В течение семи дней все было разграблено и сожжено. Та часть жителей, которая не успела спастись бегством, была уничтожена. [809] По возвращении в Персию, этот хулагуид привел с собой пятьдесят тысяч пленников.

Очевидно, какие ужасные условия жизни были созданы кочевниками для оседлого населения. Предводители номадов в ходе нескончаемых родственных междоусобиц использовали любой повод, чтобы периодически нападать и разрушать города и поселения противника, в период, когда сами они, как мы это видели, не разрушали свои собственные города.

После ухода агрессоров, Масуд Ялаваш вновь очистил города от руин, которые появлялись каждый раз после периодических гражданских войн монголов, разрушавших несчастные города Трансоксианы. Он продолжал восстанавливать города вплоть до своей смерти в октябре-ноябре 1289 г., а его дело продолжили трое сыновей, которые поочередно управляли Бухарой и Самаркандом: Абубекр, до мая-июня 1298 г., Сатылмышбек – до 1302-1303 гг. и Суюнич, начиная с предыдущей даты. [810] Но они тоже, минуя чагатаидов, зависели от старшего Кайду, который сам назначил на посты первых двух братьев, в то время как третий получил полномочия от Чапари, сына и преемника Кайду.

Дува, который, без всякого сомнения, извлек урок из истории своих предшественников и проявил себя понятливым вассалом Кайду. Идикут уйгуров остался верным Великому хану Хубилаю. В 1275 году Кайду и Дува заняли Уйгурию для того, чтобы заставить идикута поменять свою позицию и двинулись на его столицу (Бешбалык), но армия императора прибыла вовремя и освободила страну уйгуров. [811]

В 1301 г. Дува продолжал быть вторым лицом у Кайду в борьбе последнего против войск императора Темюра, преемника Хубилая со стороны Хангайских гор на западе Каракорума. Таким образом, в сентябре 1298 г. Дува взял в плен зятя Темюра-онгутского принца-христианина Коргюза, совершив против того варварский акт убийства. После подобного успеха, Дува стал готовиться к нападению на имперскую границу между Турфаном и Каньсу, когда он сам был захвачен врасплох и разгромлен в пух и прах войсками императора. [812]

В это же время Кайду и Дуве угрожали с тыла хан Белой Орды (восточная ветвь династии Джучи), по имени Баян или Наян, который правил на северо-западе Балхаша и на севере Арала. Наконец, в 1301 г. Дува сопровождал Кайду в походе, организованном для отвоевания Каракорума у императорских войск и стал жертвой разгрома, который последние учинили угэдэйскому анти-цезарю между Каракорумом и Памиром в августе того же года. [813]

Известно, что Кайду скончался во время отступления.

Кайду, личность которого известна нам только по обрывочным сведениям, благодаря также рассуждениям об истории Юань, видимо, был весьма примечательным монархом, сильной личностью, что-то вроде неудачника Гуйюка. Этот последний представитель великих угэдэидов, во всяком случае, имел качества истинного правителя. Мудрые меры, которые он предписал для исполнения Алгху, направленные на защиту земледельцев и городского населения Трансоксианы, доказывают, что он умел видеть дальше, нежели ограничиваться привычными грабительскими манерами кочевников. [814] Сорок одно сражение, в которых он участвовал (он был одним из участников польской и венгерской военных кампаний в 1241 г.), показывают его как подлинного военного руководителя; [815] он единственный на континенте смог противостоять великому Хубилаю, который, на вершине своей власти, никогда не смог одержать над ним победу. Доброжелательная встреча, которую он оказал несторианским паломникам – Раббану Чоме и Маркусу, надежда, которую на него возлагал папа Никола IV (который написал ему письмо 13 июля 1289 г. с целью привлечь его на сторону католицизма), свидетельствуют, что, как и предыдущие монголы, он испытывал чувства симпатии к христианству. [816] Его невезение заключалось в том, что он задержался с приходом к власти. Хубилай прочно обосновался в Китае, другие Чингизханидские родственные ветви были уже наполовину китаизированы или тюркизированы или иранизированы. Со всех точек зрения этот последний хан Верхней Азии был также последним ханом из Монголии.

Дува, как известно, до самого конца верно служил Кайду и способствовал его успехам. Тем не менее, это правдоподобно, что после смерти своего грозного сюзерена он стал свободным. Впрочем, он с осмотрительностью подошел к переходному периоду. У Кайду остался сын Чапар, который унаследовал все его титулы. Дува признал его сюзеренитет, но преемник великого угэдэида был не того масштаба, как его отец, чтобы удержать империю, искусственно созданную им. Дува начал с того, что предложил ему признать сюзеренитет императора Темюра и вдвоем в августе 1303 г. они признали главенство Пекина, тем самым положив конец междоусобным войнам, которые сотрясали в течение сорока лет Верхнюю Азию, и установил, наконец, монгольское единство. [817]

Но как только Дува заручился поддержкой империи, он разорвал отношения с Чапаром. Армии двух правителей столкнулись между Ходжентом и Самаркандом. Вначале Чапар проиграл сражение, но во второй схватке Шах Огул, брат Чапара, одержал верх над армией Дувы. Тот предложил тогда Чапару восстановить былую дружбу и сошлись на том, что Дува и Шах Огул встретятся в Ташкенте, чтобы рассмотреть этот вопрос. Шах Огул, как это случилось с номадами, допустил оплошность, распустив часть своих войск. Дува прибыл в Ташкент со всем своим войском, заставил Шах Огула врасплох и обратил его в бегство, затем занял города Бенакент и Талас, принадлежавшие Чапару. Тот же, расположившись лагерем между Черным Иртышом и Юлдузом, кажется, был в неведении о засаде, когда на него обрушился новый удар: армия императора Темюра, спустившаяся с Каракорума, пересекла Южный Алтай и атаковала его с тыла. Несчастный Чапар не имел другого выхода, как самому сдаться Дуве, который отнесся к нему с почтением, но присвоил себе его вотчину. Таким образом, чагатаиды, потерявшие много в Трансоксиане из-за правления династии Кайду, расширили свои владения в регионе Или и Кашгарии и восстановили целостность их наследия (к 1306 г.). [818]

Дува недолго пользовался новым положением. Он умер к концу 1306 г. Его сын Кунджук находился на престоле только полтора года. После смерти, его преемником стал внук Бури-Талику. Как пишет Дохссон: "Это был монарх, проведший всю жизнь в войнах. Проповедуя магометанство, он делал все, чтобы распространить ислам среди монголов". [819] Но сторонники династии Дувы восстали против него и один из них закончил тем, что убил Талику во время пиршества (1308-1309). Заговорщики посадили на трон Кебека, сына Дувы. Однако возникшие беспорядки вселили надежду угэдэйскому претенденту Чапару, который был когда-то побежден и разжалован Дувой. Он напал на Кебека, но проиграв сражение, пересек Или и нашел прибежище при дворе Кайшана, монгольского императора Китая. По завершению этой победоносной битвы, которая раз и навсегда покончила со всеми поползновениями династии Угэдэя, чагатайские вельможи собрались на большой курултай, в ходе которого они решили назначить ханом одного из сыновей Дувы, находившегося в тот период при дворе Пекина, принца Эсен-бугу или Эсен-буку. Последний занял трон, который ему уступил вполне добровольно его брат Кебек, как об этом нам повествует Вассаф. После смерти Эсен-буги в 1320 г., Кебек вернулся к власти. [820]

Вопреки всем этим изменениям, в среде правителей, чагатаиды, восстановленные Дувой во всей полноте их власти, предприняли действия за пределами империи. Так как им было запрещена всякая экспансия в сторону Китая, Арало-Каспийских степей и Персии, где прочно обосновались династии Хубилая, Джучи и Хулагу, они устремились в сторону Афганистана и Индии. Ханы Персии, императорский двор которых располагался на другом краю Ирана, – в Азербайджане, уделяли слишком мало внимания тому, что происходило в Афганистане. Чагатаиды воспользовались этим, чтобы занять Бадахшан, Кабул и Газну. И действительно, на западной стороне Афганистана у власти находились ловкие и сильные представители местной народности афгано-гуридской династии кертов, которые, находясь под сюзеренитетом Персии, были почти независимыми. Видя, что там они не смогут ничего сделать, чагатаиды устремились в Восточный Афганистан и оттуда стали совершать успешные набеги на северо-западную Индию. В 1297 г. Дува разрушил Пенджаб, но потом был оттеснен. Империя Дели, где правил султан Ала ад-Дин Хильджи (1295-1315), действительно представляла собой мощную военную монархию, против которой все атаки джелаидов в конце концов потерпели неудачу, но ясно, что в какой-то момент нависла опасность. Султану и его мамелюкам пришлось приложить все усилия, чтобы отвести эту угрозу. Современники тех событий даже посчитали, что спустя три четверти века Индия вновь подвергнется Чингизханидскому завоеванию.

Один из сыновей Дувы – Кутлук ходжа обосновался в Восточном Афганистане. Едва успев обустроиться на новом месте, как он организовал новый грабительский поход до самого Дели (к 1299-1300?). В 1303 т. произошло еще одно чагатайское вторжение, в котором участвовало сто двадцать тысяч воинов [821] под предводительством принца Тургая. Монголы разбили стоянку у стен Дели и в течение двух месяцев держали город в блокаде, но затем, опустошив все в близлежащем регионе, эта огромная армия, возможно из-за отсутствия осадных орудий, отступила и возвратилась в Афганистан. В 1304 г. новый поход: сорок тысяч монгольских всадников разграбили Пенджаб на севере Лахора и дошли до Амрохи на востоке Дели, где они потерпели поражение от Туглука, военоначальника султана Ала ад-Дина. Девять тысяч монголов были раздавлены боевыми слонами. Чтобы отомстить за их гибель, чагатайский принц Кебек (будущий хан) разрушил Мултан, но на обратном пути на берегу Инда на него неожиданно напал Туглук, который устроил бойню монголам (1305-1306). И на этот раз пленников отправили в Дели, где они были раздавлены слонами. [822]

Однако ханы Персии рассматривали как посягательство по отношению к ним создание чагатайской вотчины в Восточном Афганистане, во главе которого Кутлук ходжа имел своего преемника, своего сына Давуд ходжу. В 1313 г. хан Персии – Олджайту послал армию, которая изгнала Давуд ходжу и вынудила его уйти в Трансоксиану. Давуд ходжа обратился слезно за помощью к своему дяде и сюзерену – чагатайскому хану Эсенбуке или Эсенбуге. Тот послал против персидского ханства армию под началом своего брата Кебека и Давуда хаджи, которая перешла Амударью, разгромила вражескую армию в Мургабе и опустошила Хорасан вплоть до границ города Герата (1315). [823]

Но этот поход был прерван, так как чагатайский хан был атакован с тыла китайскими монголами. Фактически Эсенбука одновременно вступил в войну с китайской стороной. Он потерпел поражение от китайцев, которыми командовал полководец Тогачи, "около гор Тангри", несомненно, между Кучой и Иссык-Кулем. В знак отмщения он умертвил посланников Великого хана (это был Буйанту или Аюрпарибхат-ра), возвращавшихся из Персии в Пекин; в ответ Тогачи с императорским войском захватил зимнюю резиденцию Эсенбуки на Иссык-Куле, так как его летняя ставка находилась в Таласе. Плюс ко всем неприятностям, один из чагатайских принцев по имени Иассавур, поссорился с Эсенбукой и Кебеком, пересек Амударью и со всеми своими приближенными, многие из которых были жителями Бухары и Самарканда, перешел на сторону персидского хана, который расквартировал вновь прибывших в своих владениях Восточного Афганистана (Балх, Бадахшан, Кабул и Кандагар), (1316) [824] впрочем, уже принадлежавшим чагатаидам. Некоторое время спустя, Йассавур восстал против персидского ханства и стал властителем части Хорасана (1318). Но чагатайский хан Кебек (он стал преемником своего брата Эсенбуки), – личного врага Иассавура, предложил свою помощь персидскому хану, чтобы уничтожить Иассавура. В самом деле, в то время, как персидская армия атаковала с тыла, чагатайская армия перешла Амударью и атаковала его в лоб. Покинутый своими войсками, Иассавур был убит во время бегства (июнь 1320). [825]

По датам монет, выпущенных при его жизни, Кебек правил примерно до 1326 г. Значимость его правления, по замечанию Бартольда, происходит от того факта, что по сравнению со своими предшественниками, он интересовался древней цивилизованной страной Трансоксианой, проблемами городской жизни: "Он повелел построить в окрестностях Нахшеба или Назефа (на юго-западе Самарканда) замок, которому город обязан своим современным названием – Карши, по-монгольски – дворец. Именно он пустил в оборот серебрянные монеты, названные позже кебеками, которые являлись первыми, которые можно рассматривать, как первые официальные денежные металлические единицы чагатайского государства. Ранее бытовали только монеты отдельных городов или местных династий" (Бартольд, Чагатай, 834). Однако, несмотря на всю привлекательность трансоксианской жизни, Кебек не принял мусульманства.

Преемниками Кебека стали трое его братьев: Ельджижидай, Дува-Тимур и Тармаширин. Два первых брата правили недолго. Самым длительным оказалось правление Тармаширина (к 1326-1333?). В 1327 г. он возобновил традиции крупных грабительских кампаний в Индию, дошел до Дели и по сведениям некоторых источников, прекратил военные действия только после того, как получил крупную контрибуцию. По другим же источникам, делийский султан Мохаммед ибн-Туглук отразил нападение и стал его преследовать до Пенджаба. [826]

Впрочем, Тармаширин, несмотря на свое буддийское имя, восходящее к санскриту (Дхармашри), принял ислам и стал султаном Ала ед-Дином. Но если это обращение в мусульманскую веру обрадовало жителей Трансоксианы, то у кочевников Иссык-Куля и Или оно вызвало осуждение, так как они расценили этот поступок как нарушение Чингизханидского ясака. В связи с этим вспыхнуло восстание, направленное против Тармиширина (к 1333-1334), которое закончилось тем, что на престол взошел хан Дженкши, внук Дувы, который находился у власти примерно в 1334-1338 годах, в долине Или. Антимусульманская реакция, которая характеризует этот период правления, пошла на пользу несторианцам, которых было немало в древних христианских очагах Алмалыка и Пишпека, [827] так же как и католическим миссионерам, которые смогли вновь в течение нескольких месяцев проповедовать свою веру и строить храмы. Один из сыновей хана Дженкши в возрасте семи лет, кажется, с согласия своего отца получил крещение под именем Иоана. [828] В 1338 г. Папа Бенедикт XII назначил в "Армалехе", т.е. Алмалыке епископа, которым оказался францисканец Ришар Бургундский. Но очень быстро к 1339-1340 г. Ришар был замучен мусульманами Или со своими спутниками по апостольской миссии: Франциском Александрийским, Паскуалем Испанским, Лораном Ансонским, монахом Пьером, "индусским" монахом, который служил переводчиком, не говоря уже о торговце Жилотто. [829] Это правда, что на следующий год в долину Или прибыл папский посол Жан де Марвиньоли. Как известно, он прибыл с официальной миссией к великому хану Пекина через Каффу, Кипчакское и Чагатайское ханства. По приезду в Алмалык он смог вести проповеди, построить или отремонтировать церковь, провести крещение многочисленных сторонников своей веры. [830] В качестве посланника к великому хану он снискал уважение там, где были казнены его предшественники, но после его отбытия христианская община Алмалыка быстро сошла на нет. То, что оставалось от бывшего несторианского очага в Или, не смогло выжить в условиях тимуридского притеснения. [831]

Бывшее чагатайское ханство было поделено на два ханства, принадлежащих двум различным ветвям царствующей семьи: с одной стороны Трансоксиана, с другой – "Моголистан", т.е. территории вокруг Иссык-Куля, между Таласом и Манасом.

В Трансоксиане правил хан Казан с резиденцией в Карши (к 1343-1346), который являлся сыном Йассавура и которого Зафер-наме представляет как тирана. [832] В самом деле создается впечатление, что он пытался воспрепятствовать неподчинению тюркской знати Трансоксианы, которая посадила его на трон. Предводителем этой знати был тогда эмир Казган, владения которого находились в пределах Сали Сарая на северном берегу Амударьи, немного южнее юго-востока нынешнего Кабальяна, прямо на севере Кундуза. Он восстал против Казана, который одержал над ним победу в первом сражении на севере от Железных Ворот, между Термезом и Карши, как говорят, стрелой проткнул один глаз Казгана. Но Казан, вместо того, чтобы продолжить свое наступление, пошел зимовать в Карши, где часть войск ушла от него. Роковая небрежность. На него вновь напал Казган, одержал над ним победу и убил его около этого города (1346-1347). [833] Став настоящим правителем Трансоксианы, Казган, не колеблясь, порвал с чагатайской легитимностью, предоставив трон Трансоксианы, впрочем, простой трон фигуранта,-потомку Удэгэя по имени Да-нишмендиа (к 1346-1347), после чего тот же вершитель судеб правителей погубил свое создание и представил чагатаидам персону Буйанку-ли, внука Дувы (1348-1358). Хвала, которую Зафер-наме расточает в отношении Буйанкули, доказывает, что он был послушным инструментом в руках Казгана, который этого и желал. [834]

Фактически, чагатаиды Трансоксианы представляли из себя ленивых правителей, и вся власть оказалась в руках предводителей местной тюркской аристократии. Сегодня – Казган, завтра – Тамерлан. Так называемое монгольское ханство не было больше ничем иным, как тюркским царством.

Правление Казгана (1347-1357) не было бесславным. Он заставил прочувствовать трансоксианскую силу в Иране. Иранский правитель Герата-Хусейн Керт решился ограбить провинции Андхоя И Шебургана, несмотря на то, что они находились южнее Амударьи и подчинялись Трансоксиане. Казган в сопровождении хана-ленивца Буйанкули взял в осаду Герат (1351) и вынудил Керта признать себя вассалом и явиться некоторое время спустя лично, чтобы пойти на поклон правителю Самарканда. [835]

Таким образом, в то время, как мы это увидим, исчезновение монгольского ханства в Персии давало Восточному Ирану неожиданное иранское возрождение (Керты в Герате, Сарбедары в Себзеваре, Мозаффериды в Ширазе), а Казган, истинный прообраз Тамерлана, вмешался для того, чтобы обеспечить превосходство тюрков над иранцами во главе трансоксианской знати.

Когда Казган был убит (1357), [836] его сын Мирза Абдаллах сумел продолжить дело, начатое отцом. Позарившись на жену хана Буйан-куха, он, для того, чтобы завладеть ею, умертвил принца в городе Самарканде (1358), чем вызвал неодобрение трансоксианских феодалов, в особенности настроил против себя враждебно Байан Селдза и Хаджи (буквально Хаджджи) Барласа – дядю Тамерлана – сановника из Кеши, нынешнего Шахрисабза ("Зеленый город") на юге Самарканда. Эти двое знатных людей погнали Абдаллаха до Андереба на севере Гиндукуша, где тот и умер. [837]

Эта рознь между трансоксианскими феодалами явилась причиной их ослабления, что спровоцировало неожиданную реакцию со стороны Чингизханидов.

В самом деле, в то время, как чагатаидская ветвь Трансоксианы превращалась в династию ленивых правителей на службе местной феодальной знати, кочевники "Моголистана", то есть Таласа, Верхнего Чу, Иссык-Куля, Лобнора и Манаса, которые какое-то время пребывали в анархии, восстановили чагатайское государство. Основным монгольским кланом региона были Дуглаты или Дуклаты, которым принадлежали весьма обширные владения как в Моголистане, вокруг Иссык-Куля, так и в Кашгарии, известной в то время под названием Алтишара – "Шести городов". [838]

В середине XIV века во главе клана Дуглатов находились три брата: Тулик, Буладжи или Пулатчи и Камар ад-Дин, которые являлись истинными хозяевами страны. По данным Тарихи Рашиди, Буладжи правил к 1345 году Иссык-Кулем, в Куче и Бугуре, и от границы Ферганы до Лобнора со столицей в Аксу. [839] Именно Буладжи взял на себя инициативу найти потомка чагатайской династии, который не подчинялся Трансоксианцам для того, чтобы восстановить, используя его, Илийское ханство или, как тогда говорили, Моголистан.

Если быть точным, то, в результате авантюр, носящих романтический оттенок, Туглук Тимур, которого называли сыном Эсенбуки, жил почти в безызвестности, в восточной части Моголистана. Он был подлинный или предполагаемый чагатаид, за которым Буланджи и послал своих людей. [840] Он принял его в Аксу в торжественной обстановке и провозгласил каганом. Старший брат Буланджи – Тулик стал улус-беги, то есть первым эмиром империи.

Если дуглаты желали назначить только номинального хана для того, чтобы противопоставить чагатаидское право наследования чагатаидскому праву трансоксианцев, то при дальнейшем повороте событий они почувствовали разочарование. Туглук Тимур оказался достаточно сильной личностью, что проявлялось во многих делах. Его правление (1347-1363) сыграло очень важную роль. Прежде всего с религиозной точки зрения. Если тюрко-таджики Трансоксианы, жители Бухары и Самарканда, были фанатичными мусульманами, то тюрко-монголы Моголистана, полукочевники Или и Аксу оставались еще в большинстве своем "язычниками", буддистами и шаманистами. Но и среди них успешно велась пропаганда ислама. Уже старший из дуглатов-эмир Тулик, резиденция которого находилась в Кашгаре, принял мусульманство. То же самое сделал Туг лук Тимур три года спустя, в результате данного себе обета в тяжкие годы невзгод, как об этом повествует Тарихи Рашиди. "Он сделал обрезание и в тот же день 160 000 человек побрили головы и приняли исламскую веру". [841]

Туглук Тимур, таким, каким его нам представляют воспоминания Мохаммеда Хайдара Дуглата, предстает перед нами как энергичный и умелый руководитель. В независимости от духовного влияния, которое ислам мог оказать на него, он, несомненно, рассчитывал на ту роль, которую сыграет принятие мусульманской веры в деле распространения власти на Трансоксиану. Бухара и Самарканд стоили того, чтобы принять каноны Корана… Во всяком случае, укрепившись в Моголистане, Туглук Тимур думал о распространении своих прав на западную часть бывшего улуса Чагатая. Момент оказался подходящим. После ссылки эмира Абдаллах ибн-Казгана, Трансоксиана стала объектом раздора и анархии. Два эмира: Баян Сельдуз и Хаджи Барлас, одержавшие верх над Абдалла-хом, оказались неспособными к скоординированному правлению. Баян Сельдуз, которого Зафер-наме описывает как "милосердного и благодушного" человека, был опустившимся пьяницей. Хаджи Барлас, несмотря на то, что прочно обосновался в своей вотчине-Кеше, в дальнейшем по ходу истории показал себя довольно слабой личностью. За исключением последних двух правителей, оставшаяся часть Трансоксианы раздиралась между другими представителями местной тюркской феодальной знати. Туглук Тимур посчитал, что наступило время действовать. В марте 1360 г. он захватил Трансоксиану, последовав прямиком на Ташкент через Шахрисабз. Хаджи Барлас со своими войсками Шахрисабза и Карши вначале вознамерился оказать сопротивление, но, оказавшись перед преобладающей по численности армией соперника, ушел за Сырдарью и укрылся в Хорасане. [842]

Триумф Туглук Тимура был настолько впечатляющим, что собственный племянник Хаджи Барласа, тот самый Тамерлан, в возрасте двадцати шести лет, предпочел проявить осторожность и присоединиться к победителю. Существует панегирик в честь тимуридов, в котором Зафер-наме изощряется доказать, что Тамерлан согласился пойти на этот шаг, чтобы лучше оказать сопротивление вторжению, и что он сделал это по согласию своего дяди, который был добровольным ссыльным и т.д. [843]

Опровержение этих публичных утверждений находится в самом тексте. Тамерлан, за то, что он подчинился Туглук Тимуру, получил вотчину в Шахрисабзе, которая принадлежала Хаджи Барласу. Это правда, что Туглук Тимур некоторое время спустя возвратился в Моголистан, а Хаджи Барлас вернулся в Хорасан в Трансоксиане, разгромил Тамерлана и заставил того не только вернуть Шахрисабз, но и беспрекословно подчиниться, как младший Барлас сделал тоже самое перед предводителем клана. [844]

Только Туглук Тимур не стал задерживаться для возвращения из Моголистана в Трансоксиану. Как только он вошел в Ходжент, трансоксианская знать встретила его, проявив знаки полного ему подчинения. Баян Сельдуз сопроводил его до Самарканда и на этот раз Хаджи Барлас оказал ему знаки почтения, но вскоре, когда хан физически устранил эмира Ходжента, Хаджи Барласа обуяла паника и он сбежал в Хорасан, но был убит бандитами около Сабзавара. [845]

Результатом этой драматической развязки явилось то, что Тамерлан стал во главе клана Барласа, будучи в то же время признанным хозяином своей вотчины Шахрисабза, которую он принял с покорностью, находясь под сюзероенитетом хана Туглук Тимура. Внук Казгана, эмир Хуссейн, имел владения на северо-востоке Афганистана, с Балхом, Кундузом, Бадахшаном и Кабулом с двух сторон Гиндукуша. Туглук Тимур лично выступил с войском против него, одержал победу на реке Вахш, пошел на Кундуз, продвинулся до Гиндукуша и подобно своему предку Чингиз-хану, провел лето и зиму в этой стране. Возвратившись в Самарканд после этого похода, он умертвил Баян Сельдуза, одного из предводителей трансоксианской знати, и, вернувшись в Моголистан, он поставил в Трансоксиане вице-правителем своего собственного сына – Ильяс-ходжу, назначив Тамерлана его советником, настолько поведение последнего, казалось, давало гарантию его лояльности. [846]

Таким образом, территориальная целостность бывшего чагатайского ханства была полностью восстановлена при энергичном и грозном хане. Никто в тот момент не мог предвидеть, что тот самый Тамерлан, которого он назначил ментором и министром при своем сыне, положит, через несколько лет, конец этому возрождению чагатаидов и создаст новую, свою империю. Но прежде чем рассказать историю трансоксианского завоевателя, необходимо сделать обзор прошлого для того, чтобы исследовать, как формировалось и рухнуло персидское монгольское ханство.

5. Монгольская Персия и семейство Хулагу [847]

Мы уже видели, что Персия, после окончательного завоевания ее Монголами, разрушения нео-хорезмийского государства Джелал ад-Дина (1231 г.), оставалась под властью временной и достаточно неестественной. Западная группировка монгольской армии, расквартированная по берегам нижнего течения Куры и Аракса, в степях Аррана и Могана, оставалась под командованием полководцев, наделенных полной властью. Прежде всего, речь идет о Тчормагане, разрушителе государства Джелал ад-Дина (1231-1241), затем Байджу, победителе Сельджукидов Малой Азии (1242-1256). Этой военной администрации Округов непосредственно подчинялись вассалы Запада, грузинские князья, сельджукидские султаны Малой Азии, армянские цари Силисии, атабеги Моссула, причем частично их взаимоотношения – с самого начала имели более или менее общие черты.

Тчормаган, который, как отмечает Пельо, имел двоих зятьев – несторианцев, был достаточно хорошо предрасположен к христианству. [848]

Во время его командования, великий хан Угэдэй направил между 1233 и 1241 гг. в Торис, сирийского христианина по имени Симеон, более известного под сирийским титулом Раббан-ата (в кит. транскр. Лие-пиен-а-та), и который позже был официально назначен уполномоченным по делам христианской религии при Великом хане Гуйюке. [849]

Этот Раббан-ата, прибывший в Персию с безграничными полномочиями, предоставленными ему Угэдэем, вручил Тчормагану имперские предписания, запрещающие уничтожение безоружных христиан, которые признавали монгольскую власть. "Прибыв на место, – отмечает армянский летописец Киракос из Санджака, Раббан-ата принес христианам большое облегчение, избавление от смерти и рабства. Он строил церкви в мусульманских городах, где (до Монголов), равно как и защищал имя Христа, в частности в Таурисе и в Нахичевани. Он строил церкви, устанавливал кресты, предписывал днем и ночью устраивать звонницы (эквивалент колокольному звону у православных христиан), предписывал хоронить усопших под звуки Евангелия, с крестом, свечами и пением. Даже татарские полководцы ему преподносили подарки". Результатом миссии Раббан-аты явилось то, что монгольский режим, после жестокого уничтожения на раннем этапе христианского населения западного Ирана, постепенно создал для них условия, значительно более благоприятные, чем те, которые были до этого.

Чормаган был поражен мутизмом (несомненно, он был парализован) к 1241 г. Байджу, сменивший последнего в 1242 г., возможно, был менее благосклонен к христианизму. [850]

Это, видно из той встречи, которую он оказал доминиканцу Асцелину и его четырем спутникам, посланных Папой Иннокентием IV. Асцелин посетил Тифлис, где к нему присоединился новый спутник Гишар де Гремон (так как с 1240 г. в Тифлисе существовал доминиканский монастырь). Он прибыл 24 мая 1247 г. в лагерь Байджу, расположенный в стороне Аррана на севере Аракса к востоку от оз. Гокча. [851]

Без особых дипломатических церемоний он стал умолять монголов прекратить бесчинства и признать духовный авторитет Папы. К тому же он отказался совершить перед Байджу троекратное коленопреклонение, которое необходимо делать в присутствии хана.

Вне себя от гнева, Байджу пригрозил казнить пять доминиканцев. Между тем в лагерь Байджу 17 июля 1247 г. прибыл с монгольской доминиканской миссией Эльджигидай, посланный Великим ханом Гуйюком. [852]

Байджу поручил Асцелину передать Папе ответ, подобный тому, который Гуйюк послал Папе через Плано Карпини в ноябре 1246 года, текст которого был известен Эльджигидаю. Монголы резервировали за собой божественное право быть вселенной империей, и предписывали Папе явиться лично, чтобы отдать дань уважения и признания хана и что в противном случае он будет рассматриваться неприятелем. Асцелин покинул ставку Байджу 25 июля 1247 г. Байджу дал ему двух «монгольских» сопровождающих, один из которых имел тюркское имя Айбек, возможно, по мнению Пельо, им был уйгурский чиновник на службе в монгольской администрации, – другого звали Саржис, безусловно, тот был несторианцем. [853]

Таким образом, оставленный караван двинулся по обычной дороге через Таурис, Мосул, Алеппу, Антиоху и Акру. Из Акры монгольские посланники отплыли в 1248 г. в Италию, где Иннокентий IV принял их на длительное время. 22 ноября 1248 г. Иннокентий вручил им ответное послание для Байджу.

Несмотря на негативный результат посольской миссии Асцелина, Эльджигидай более расположенный, чем Байджу в отношении христианства, послал в конце мая 1248 г. королю Франции Людовику IX двух восточных христиан – Давида и Марка, которым он вручил весьма любопытное письмо, несомненно, на персидском языке, перевод которого у нас есть на латинском. Эльджигидай говорит в этом послании, что ему доверена Великим ханом Гуйюком миссия для того, чтобы освободить от мусульманского поглощения восточных христиан и позволить свободно исповедывать свою религию. От имени Великого хана «повелителя земли», он доводит до сведения своего «сына» – короля Франции, что монголы намерены оказать покровительство всем латинским, греческим, армянским, несторианским и якобинским христианам, не разделяя их по церквям. Людовик IX принял это «посольство» во время своего пребывания на Кипре во второй половине декабря 1248 г. [854]

Несмотря на то, что достоверность подобной дипломатической миссии ставится под сомнение, кажется, что Эльджигидай действительно, как это предполагает Пельо, вынашивал планы, начиная с 1248 г. совершить нападение на Багдадский халифат, нападение, которое Хулагу осуществил десять лет спустя, и, что в связи с этим он решил совместить это с крестовым походом, который Людовик Святой намеревался предпринять против арабского мира в Египте. 27 января 1249 г. два христианских «монгола», попрощавшись с Людовиком Святым, покинули Никосию на Кипре в сопровождении трех доминиканцев: Андре де Лонжюмо, его брата Гийома и Жана Каркассона. Андре и его спутники, несомненно, достигнув стоянки Эльджигитая к апрелю-маю 1249 г., были отосланы им в монгольский императорский двор, точнее к регентше Огульаймиш, находившейся в бывших угэдэйских землях на Или и в Кобаке в Тарбагатае. Они вернулись обратно к Людовику Святому в Цезарею самое ранее в апреле 1251 г. [855]

Эльджигидай, доверенное лицо Великого хана Гуйюка, после избрания ханом Великого хана Мунке, был включен в общий список проскрипции, который затрагивал сторонников угэдэйской ветви. [856]

В промежутке между серединой октября 1251 г. и серединой февраля 1252 г., Мунке приказал арестовать Эльджигидая и казнить. [857]

Байджу остался в единственном числе, военное правительство на передовых рубежах, где он находился до прихода к власти Хулагу в 1255 г.

Деятельность Байджу была в основном направлена на управление Грузией и Малой Азией. После смерти царицы Грузии – Русуданы, раздраженный ее упорным сопротивлением, которая до своего конца отказывалась подчиняться монголам, он предложил отдать корону царицы Грузии племяннику умершей царицы – Давиду Лаше, который был более сговорчив, чем она. Но хан Кипчакии – Батый взял Давида Нарина, сына Русуданы под свое покровительство. Оба претендента обратились за разрешением конфликта к Великому хану Гуйюку (1246). Известно, каким образом распорядился тот, передав Картли – Лаше, а Имеретию – Нарину. [858]

Подобный спорный случай имел место в сельджукском султанате Малой Азии. В 1246 г. Великий хан Гуйюк передал трон молодому принцу Килиджу Арслану IV-му, который посетил его в Монголии, когда прибыл к своему старшему брату Кай-Кавусу II. В то же время Гуйюк назначил сельджукам ежегодную выплату оброка: «1200 000 монет, 600 кусков тканей, тисненного шелком и золотом, 500 лошадей, 500 верблюдов, 5 000 голов мелкого скота и, кроме того, дары, которые удвоили сумму оброка». В 1254 г. Мунке принял решение, что Кай-кавус будет править на западе, а Килидж Арслан – на востоке Кизилирмака. Однако два брата вступили в сражение друг против друга, Кай-Кавус оказался победителем, и взял в плен младшего брата. В 1256 г. Байджу, недовольный тем, что Кай-Кавус медлил со сбором оброка, напал на него и одержал верх около Аксарая, в результате чего султан был вынужден бежать к грекам Ницеи, в то время как монголы поставили на его место Килидж Арслана. В дальнейшем Кай-Кавус вернулся некоторое время спустя и получил часть царства со своим братом на основе решения Мунке. [859]

В общем, сюзеренитет монголов на передовых позициях юго-запада ощущался не столь сильно и напоминал о себе периодически, то неожиданно и неистово, то с периодами затишья. Чормаган, затем Байджу, жестко демонстрируя силу государствам-вассалам, вынуждены были постоянно обращаться ко двору в Каракоруме, удаленность которого задерживало принятие решений в течение нескольких месяцев и зависимые принцы, словно посланники, обращались за помощью в случае возникновения семейных дрязг в клане Чингизханидов.

В этот период шло создание гражданской администрации в Хорасане и Аджемистском Ираке. Монгольский военоначальник Чин-тимур завершил в 1231 г. разгром последних очагов хорезмийского сопротивления в Хорасане, в то время как на северо-западе Чормаган одержал победу над Джелал ад-Дином. В 1233 г. именно Чин-тимур был назначен Великим ханом Угэдэем правителем Хорасана и Мазандерана. [860]

Фактически на тот период речь приблизительно шла только о налоговой политике; налоговые сборы, поделенные, впрочем, между Великим ханом и руководителями трех других Чингизханидских улусов, буквально вырывались у несчастного населения с еще большей жестокостью, чем даже при расправах и разрушениях предыдущих лет, которые полностью опустошили эту землю. Однако даже такой правитель как Чинтимур начал привлекать просвещенных иранцев; его сахиб-диван или начальник финансовой службы был отцом историка Джувейни. [861]

У Чинтимура, который умер в 1235 г., был преемник после небольшого промежутка времени – уйгур Коргюз, который, несмотря на христианское имя Георгий, был сам буддистом (1235-1242). Родом из предместий Бешбалыка (Кучен), он был известен как просвещенный человек среди уйгуров и таковым признавался при жизни Чингиз-хана принцем Джучи и получил предписание Завоевателя научить уйгурской письменности его детей. Благодаря протекции «начальника канцелярии» – несторианца Чинкая, Угэдэй поручил ему провести перепись населения и повысить уровень налогов в Хорасане. «Каждый найон, каждое должностное лицо вел себя полновластным хозяином округа, где он командовал и использовал по своему усмотрению большую часть налогов. Каргюз положил конец такой практике, заставил всех отдавать дань целиком. Он оберегал жизнь и имущество персов против тирании монгольских военоначальников, которые больше не могли применять суровые меры по своей воле». [862]

Несмотря на то, что он был буддистской веры, Коргюз покровительствовал мусульманам и, в конце концов, сам принял ислам. Обустроившись в Тусе, который он восстановил, этот умный, ловкий и энергичный уйгур попытался создать больше на благо иранского населения, чем для монгольской казны, законный режим и если можно так сказать, гражданскую администрацию. Великий хан Угэдэй под большим влиянием его идей дал указание в 1236 г. восстановить Хорасан. Он приступил к возвращению населения в Герат. Но после смерти Угэдэя монгольские должностные лица, которым он чинил препятствия в разграблении населения, выставили его на суд регентши Тараганы. Затем выдали Кара-Хулагу, внуку Чагатая, который нанес ему оскорбление и послал на гибель (1242). [863]

Торагана отдала управление Хорасаном и Аджемитским Ираком ойрату Аргуну Агхе, который был назначен в связи с тем, что знал уйгурскую письменность и, благодаря этому работал в канцелярии Угэдэя. [864]

В период своего правления (1243-1255) Аргун Агха прилагал усилия подобно Коргюзу, чтобы защитить население от злоупотребления в системе налогообложения и вымогательств со стороны монгольских чиновников. К удовольствию Великого хана Гуйюка, он отменил ассигнации, освободил от налогов и лишил патентов, которые Чин-гизханидские функционеры без разбора увеличили по всей стране и благодаря которым они лично распоряжались доходами монгольской казны. Он нашел поддержку также у Великого хана Мунке, к которому он явился в 1251 г. По его просьбе Мунке вместо неупорядоченного налогообложения в начале завоевания, ввел в Персии систему, уже практикуемую в Трансоксиане Махмудом и Масудом Яла-вачами, т.е. подушную подать в соответствии с реальными возможностями налогоплательщика, поступления от данной подати должны были быть направлены на содержание армии и обслуживание государственной почтовой службы. Аргун Агха умер в почтенном возрасте в Тусе в 1278 г., у него остался сын, известный эмир Науруз, бывший какое-то время вице-правителем Хорасана. [865]

С другой стороны, Великий хан Мунке передал в управление в 1250 г. провинцию Герат, которая восстанавливалась из руин, сановнику из уезда Гора керт – Шамс ед-Дину Мохаммеду, по происхождению афганца, по вероисповеданию – суннита, который прибыл служить ему при дворе в Монголии. Шемс ад-Дин был внуком аристократа последних гуридских султанов Восточного Афганистана и с 1245 г. стал наследным владельцем Горы. Кертские принцы, у которых был титул мелика (правитель), вынуждены были быть осторожными и предупредительными, верно служить своим монгольским хозяевам, умело лавировать, чтобы не впасть в немилость в период междоусобных войн Чингизханидов и, в конце концов, выжить в их маленьком царстве в Герате, будучи под монгольским игом (1251-1389). Долгое правление Шемса ад-Дина снискало признание его клана в стране. Это гуридское возрождение было тем более примечательным, что оно происходило под прикрытием монгольской администрации и в полном согласии с нею. [866]

Монголы терпеливо отнеслись также, по крайней мере, вначале, как к вассалам, к династии атабеков Кирмана, клану Кутлугшахов и сульгуридским атабекам Фарса. Клан Кутлугшахов был основан Бораком Хаджибом (1223-1235), весьма хитрой личностью, которому удалось выжить в период правления неистового Джелал ад-Дина. Его сын Рох ад-Дин Ходжа (1235-1252) вовремя ушел служить ко двору Великого хана Угэдэя в Монголию (1235), а затем за ним последовал Котб ад-Дин (1252-1257), который прослужил в монгольской армии в Китае и которому в свою очередь было выделено княжество в Кир – мане Великим ханом Мунке. Так же и в Ширазе сальгурид Абубекр (1231-1260) сумел склонить на свою сторону Угэдэя и последующих Великих ханов, которые сохранили его трон. [867]

Только двадцать лет спустя после завоевания Персии монголы подумали о том, что следовало положить конец временному режиму, который они там установили, и покончить с двойственностью чисто военного правления в Арране и Могане и налогового управления в Хорасане и Аджемистском Ираке, путем установления над ними законной политической власти. На курултае 1251 г. Великий хан Мунке решил передать вице-правление Ираном своему младшему брату Хулагу. [868]

Кроме этого, Хулагу получил от Мунке задачу устранить два духовных течения в Персии: княжество исмаилитов в Мазандаране и абассидский халифат в Багдаде, а затем завоевать Сирию». Распространяя обычаи, традиции и законы Чингиз-хана на берегах Амударьи вплоть до границ Египта, обходясь по-доброму и благосклонно ко всякому человеку, который показывает себя смиренным и подчиняется твоим приказам. Тот, кто не будет тебе повиноваться, подвергни его унижениям». [869]

Прибыв из Монголии несколькими небольшими отрезками пути через Алмалык и Самарканд, Хулагу пересек Амударью 2 января 1256 года. На персидском берегу реки его с почетом встретили представители новых вассалов, начиная от Керта Шемс ад-Дина, мелика Герата и сальгурида Абубекра, атабека Фарса, до двух сельджукидов Малой Азии – Кай-Кавуса II и Килидж Арслана IV. Согласно плану, намеченному Мунке, он вначале напал на исмаилитов или Ассасинов (убийц) в их орлином гнезде в Мазандеране, Меймундизе и Аламуте. Великий властитель исмаилитов Рох ад-Дин Куршаш, взятый в осаду Меймундже лично самим Хулагу, сдался 19 ноября 1256 г. [870]

Хулагу отправил его в Монголию к Великому хану Мунке, но по пути пленник был убит. Защитники Аламута сдались 20 декабря. Наводящая ужас секта, которая в XII в. сводила на нет все усилия сельджукских султанов, повергла в страх и султанат и халифат, став причиной деморализации и развала во всем исламском мире Азии, наконец, была ликвидирована. Это явилось огромной услугой, оказанной монголами для наведения порядка и ведения цивилизованного образа жизни.

Хулагу затем напал на аббассидского халифа Багдада, духовного лидера суннитского ислама и властителя небольшого временного владения в Арабском Ираке.

Правящий халиф аль-Мустаким (1242-1258) был слабохарактерным человеком, который рассчитывал, что при помощи хитрости ему удастся избежать монгольской угрозы, как это удавалось его предшественникам, которые последовательно оставались править в Иране: буиды, сельджукиды, хорезмийцы и даже монголы. [871]

Когда правители того времени прочно встали на ноги, халифат пошел на уступки, позволив править бунду эмиру аль-Омару в X в., и сельджукскому султану в XI в. Он покорно смирился, сразу же занявшись на какое-то время духовными функциями в ожидании, пока это эфемерное правление пойдет на убыль. Прошло время и халиф постепенно обретал силу, был третейским судьей, содействовал тому, чтобы они потеряли влияние. Это была почти божественная сила, которая позволяла править короткое время или век и, имея, как они считали, целую вечность перед собой. Но империя вселенной, которую Чингизханиды считали даром Тенгри, Вечного Неба, не допускали исключения из правил. Письменный диалог между Хулагу и халифом, таким, каким его нам представляет Рашид ад-Дин, является одним из самых примечательных в истории. Хан требовал возвращения от наследника тридцати шести халифов династии Аббаса временно данную власть Багдаду в руки буидских эмиров аль-Омари, затем великим сельджукским султанам: «тебе известна судьба, которую со времен Чингиз-хана создали миру монгольские армии. Какому унижению подверглись, благодаря помощи Вечного Неба династии шахов Хорезма, сельджуков, дейлемских правителей и других атабеков! Тем не менее, врата Багдада всегда были открыты всем расам, которые устанавливали там свое владычество. Так как же вход в этот город может быть закрыт для нас, для тех, кто обладает такой силой и властью? Так берегись, если вздумаешь препятствовать нашему победоносному Знамени!» [872]

На это официальное предупреждение Чингизханида, халиф ответил отказом. Он не желал отречься от преходящего аббассидского правления, которое было отобрано его предками у последних персидских сельджукидов. Он противопоставлял Чингизханидской вселенной империи духовную независимость, не менее универсальную мусульманского «папства»: «О, молодой человек, только что начавший восхождение в жизни, в сладкой и быстро исчезающей эйфории благополучия, вы считаете себя выше всех в этом мире, неизвестно ли вам, что, начиная от Востока до самого Магреба, все поклонники Аллаха, начиная от верховных правителей до нищих, все являются покорными слугами этого двора и, что я могу им дать приказ объединиться? [873]

«Тщетные угрозы. Аюбидские султаны Сирии и Египта, испытывавшие ужас от соседства монголов, промолчали. Что касается Хулагу и его военоначальников в лице шаманистов, буддистов или несторианцев, то их вовсе не тронули мусульманские пророчества, с которыми к ним с таким пафосом обратился халиф.

Продвижение монгольских войск на Багдад началось в ноябре 1257 г. [874]

Армия Байджу двинулась по дороге в Мосул, чтобы захватить Багдад с тыльной стороны западного берега р. Тигр. Лучший военоначальник под командованием Хулагу – найман Китбука (который был, кстати, несторианцем), направился с левым крылом на аббассидскую столицу по дороге Луристана. Наконец, сам же Хулагу спустился из Хамадхана на Тигр через Кирманшах и Холван. 18 января 1258 г. перегруппировка монгольских войск завершилась, и Хулагу разбил свою ставку в окрестностях Багдада. Немногочисленная армия халифата, пытаясь оказать сопротивление, занимая выгодное положение, все же была полностью разгромлена (17 января). 22 января монгольские военоначальники – Байджу, Бук Тимур и Сугунджак или Сунджак, заняли свои позиции в пригороде Багдада, расположившись на западе реки Тигр, в то время как противника поджимали с другой стороны Хулагу и Китбука. Для того чтобы успокоить монголов, халиф выслал к ним своего визиря, неистового шиита, который возможно в душе был с ними, [875] и несторианского католикоса Макиху. Но уже было поздно. Яростные атаки уже дали возможность монголам успешно продвигаться в восточном секторе крепостных фортификаций (5-6 февраля). Осажденным не оставалось ничего как сдаться. Солдаты крепостного гарнизона пытались бежать. Монголы настигли их, распределили между отрядами и предали смерти всех до одного. 10 февраля халиф лично явился к Хулагу, чтобы сдаться. Хулагу приказал ему, чтобы тот дал распоряжение всему населению выйти из города и сдать оружие. Разоруженные жители шли толпами, сдаваясь монголам, которые на месте казнили их. [876]

«Монголы, войдя в город, устроили массовую бойню и уничтожили тех, кто не выполнил распоряжения, после чего город был подожжен (13 февраля). [877]

Бесчинства продолжались семнадцать дней. Погибло девяносто тысяч жителей.

Что касается халифа, то монголы, заставив его отдать казну и потайные сбережения, учитывая его сан, не стали подвергать кровавой казни, а зашив в мешок, бросили под копыта скачущих лошадей (к 20 февраля). [878]

«Большая часть города была сожжена, в том числе святая мечеть, и были разрушены могилы аббассидов».

Взятие Багдада монголами было для восточных христиан реваншем, ниспосланным небесами. Монголы же, среди которых находилось множество несторианцев, подобно найману Китбуке, не говоря уже о вспомогательных силах грузин под началом Хасана Броша, армяно-грузинского принца Хатчена, пощадили несторианское население во время разгрома Багдада. «Во время взятия Багдада, как пишет армянский историк Киракос де Кантзаг, – Докуз-хатун, супруга Хулагу, которая исповедовала несторианство, заступилась за христиан несторианской и других вероучений и попросила не убивать их. Хулагу оставил им жизнь и все их имущество». [879]

Как свидетельствует Вартан: «Фактически христиане Багдада в момент осады города скрылись за стенами церкви по совету несторианского патриарха Макихи: монголы отнеслись с уважением к церкви и ко всем верующим. [880]

Хулагу даже передал патриарху Макихе один из дворцов халифа, в котором размещался деватдар или вице-канцлер. [881]

Армянин киракос Кантзаг вот так описывает впечатление от радости, почти триумфа всех этих восточных христиан при падении Багдада: «Этому городу исполнилось пятьсот пятнадцать лет. В течение всего этого времени, пока существовала империя, она была подобна ненасытному кровопийцу, истощившему всех вокруг. Она возвратила все, что забрала. Была отмщена за пролитую кровь, за зло, которое причинила. Ее неправедность была сполна наказана. Тирания мусульман длилась шестьсот сорок лет». [882]

Наводящие на всех ужас монголы, в глазах несторианцев, якобитов и армян, предстали мстителями за униженных христиан, они были словно спасителями, ниспосланными провидением, пришедшими из глубин Гоби для того, чтобы нанести неожиданный удар по исламу и расшатать его до самого основания. Кто мог предположить, что эти смиренные несторианские миссионеры, покинувшие в VII веке Селюцию на Тигре или Беит Абе для того, чтобы распространить Евангелие на неблагодарных землях Восточного Туркестана и Монголии, смогут стать свидетелями такого торжества? [883]

Благосклонность, которой пользовались христиане при Хулагу в большей степени, как мы знаем, связана с влиянием Докуз хатун, первой супруги монарха. Докуз-хатун была кераитской принцессой, родной племянницей последнего кераитского правителя ван-хана Тогрула. [884]

Мунке, который высоко ценил ее за мудрость, порекомендовал Хулагу советоваться с ней при решении важных дел. [885]

«Так как кераиты с давних пор были связаны с христианством, – пишет Рашид ад-Дин, Докуз-хатун постоянно старалась оказывать протекцию христианам, которые всю жизнь находились в достойном положении. Хулагу, для того, чтобы доставить удовольствие этой принцессе, одаривал христиан своим вниманием и подчеркивал свое уважение к ним. Стало привычным, что на территории всего государства ежедневно строили новые церкви, и что рядом с дворцом Докуз-хатун постоянно действовала часовня, и были слышны переливы колоколов». [886]

«Персидские монголы, – подтверждает армянский монах Вартан, – возили с собой полотняный шатер в виде церкви. Джамахар (трещотка) призывала верующих на молебен. Богослужение проводилось ежедневно с участием священников и дъяконов. Там в мире и согласии молились духовные лица, представлявшие христиан, говоривших на разных языках. Они приходили с прошением о мире, и умиротворенные, возвращались с дарами». [887] Племянница Докуз-хатун – Тукити-хатун, которая также была одной из жен Хулагу, с не меньшим рвением исповедовала несторианский христианизм.

С христианством Докуз-хатун связывали не просто прародительские узы. «Она надеялась, – говорит нам Вартан, который был ее духовным наставником, – что христианство глубоко пустит свои корни. Все, что было хорошего у христиан тех кроев того времени, связано с ее деятельностью». Несмотря на то, что Хулагу был буддистом, он, по крайней мере, разделял ее симпатии. Продолжение рассказа Вартана яркое тому подтверждение. «В 1264 г., – пишет армянский святой верующий, иль-хан Хулагу пригласил нас к себе, меня, вартабедов Саркиса (Сергия) и Крикора (Григория), Авака, тифлисского священника. Мы прибыли к этому могущественному монарху в начале татарского нового года, в июле, времени проведения курултая. Когда мы предстали перед Хулагу, он освободил нас от традиции коленопреклонения и низкопоклонства, принятых татарским этикетом, ведь христиане преклоняются только перед богом. Нас попросили освятить вино, и выпили его с наших рук. Хулагу мне сказал: – «Я пригласил тебя, чтобы ты познакомился со мной и, чтобы ты молился за меня от всего сердца. После того, как нас усадили за стол, сопровождающие нас монахи исполнили торжественные гимны, греки справили свой молебен, то же самое сделали сирийцы и грузины. Иль-хан сказал мне: – «Эти монахи прибыли с разных краев и благословили меня. Это доказывает, что господь склонился на мою сторону». [888]

Как-то Хулагу поделился воспоминаниями о своей матери – несторианке Соргактани. «Однажды он попросил всех, кто был рядом, удалиться и, только в сопровождении двух лиц он долго беседовал со мной о жизненном пути, о своем детстве и матери, которая была христианкой». Дело не в том, что Хулагу лично не исповедывал христианство. Нам известно, что он всегда оставался буддистом и, в частности, молился за ботхисатву Майтру. Но в его иранском царстве почти не было буддистов, в то время как многочисленными были как несторианцы, так и якобиты, армяне и грузины. Естественно, что ввиду отсутствия своих собратьев по вере, он благосклонно относился к тем, кто исповедовал ту же религию, что и его мать и жена. В беседе, которая состоялась между ним и монахом Вартаном, он признался, что испытывал симпатии к христианству, что стало началом недопонимания между ним и его кузенами, Чингизханидскими ханами Южной России и Туркестана (ханство Кипчакии и Чагатая): «Да, мы любим христиан, – сказал ему Вартан, – в то время как и они благосклонны к мусульманам». [889]

После взятия Багдада и разрушения халифата, Хулагу, избрав путь через Хамадан, двинулся в Азербайджан. По примеру монгольских полководцев – Чормагана и Байджу, которые властвовали над Персией до него, он основал ставку династии на севере этой страны. Города Азербайджана – Таурисарага являлись столицами в соответствии с тем, что кочевые правители располагались вблизи городов. Хулагу распорядился построить несколько зданий в регионе озера Урмии, где он предпочел сделать свою резиденцию, «наблюдательный пост на холме на севере Мараги, дворец в Алатаге. Храмы язычников (бутханаха) в Хое». Сокровища, привезенные в качестве трофея из Багдада, были размещены в укрепленной крепости на одном из островов озера. [890]

Долины Могана и Аррана были избраны для обустройства зимних стоянок для Хулагу и его преемников, которые, как когда-то Чормаган и Байджу, перевели своих лошадей на подножный корм. В летнее время принцы клана Хулагу уходили в горы Алатаг, отроги Арарата.

Мусульманский мир был в ужасе от падения Багдада. Бывший атабек Мосула – Бедр ад-Дин (1233-1259) в возрасте восьмидесяти лет, неудовлетворенный тем, что должен был сделать, вывесив головы багдадских правителей на стенах города, лично явился с визитом к Хулагу, который в тот момент находился в резиденции в Мараге. Затем последовал через Фарс в Абубекр, послал своего сына Сада поздравить хана со взятием Багдада. Одновременно в резиденцию Хулагу, расположенной около Тауриса, прибыли два сельджукских султана Малой Азии, два соперничающих брата Кай-Кавус II и Килидж Арслан IV. Кай-Кавус испытывал страх, так как в 1256 году его войска, как это нам известно, пытались оказать сопротивление монгольскому военоначальнику Байджу, который разгромил их в Аксарае. Он умиротворил Хулагу неслыханной лестью. Он дал распоряжение своим художникам нарисовать свой портрет на подошве одной пары сапог и предложил их раздраженному хану со словами: «Ваш раб смеет надеяться, что его повелитель окажет честь голове его прислуги, поставив на нее свою августейшую ногу». [891]

Подобный жест демонстрирует ту степень унижения, которая выпала мусульманам в тот период.

Для того чтобы осуществить цели, которые наметил Мунке, Хулагу надо было подчинить Сирию и Египет. Сирия была поделена между франками и мусульманской династией Айюбидов. Франки владели прибрежной зоной, разделенной на два различных региона: на севере – княжество Антиохии и графство Триполи, то и другое принадлежали принцу Боэмонду IV, на юге – королевство Иерусалим, лишенное эффективной власти и сформированное фактически из федерации поместий баронов и общин, поместье Тир, община Акр, графство Яффы. [892]

Добавим к этому, что принц Антиохии – Триполи, Боэмонд IV был близким союзником своего северного соседа – короля Армении (= Цилиции) – Хэтума I, на дочери которого он был женат. [893]

По примеру Хэтума ему следовало немедля заключить союз с монголами. Напротив христианской Сирии, внутренняя территория страны с Алеппо и Дамаском, принадлежала древней айюбидской династии, курдского происхождения, полностью арабизированной, основанной великим Саладином и представляемая в ту эпоху султаном ан Насиром Юсуфом (1236-1260), который отличался посредственностью, нерешительностью, с 1258 г. принявшим вассальное подчинение, послав Хулагу своего сына аль-Азиза. [894] Несмотря на заверения вассального подчинения, Хулагу решил забрать у айюбидов Западную Месопотамию и мусульманскую Сирию. Кампания началась с местного похода против эмирата Майа-фарикина в Диарбекире, которое принадлежало одному из младших членов династии айюбидов аль-Камилю Мохаммеду. [895]

Одной из претензий, предъявленной монголами аль-Камилю было то, что он, являясь фанатичным мусульманином, распял на кресте христианского якобинского священника, прибывшего в страну, будучи монгольским подданным. Хулагу взял в осаду Майафарикин силами монгольского отряда, которому помогал грузинско-армянский корпус под командованием грузинского предводителя Хасана Броша. Во время осады был убит армянский принц Севата де Качен или как свидетельствует армянская хроника Вартана «он покрыл себя неувядаемой славой, вечно преданный Богу и ильхану: он будет разделять триумф тех, кто пролил кровь за Христа». [896]

Следует обратить внимание на такое сочетание креста и Чингизханидского стяга; у христиан Востока сложилось впечатление, что, следуя за монголами против мусульман Сирии, они участвовали в своего рода крестовом походе.

После длительной осады Майафарикин был взят, а аль-Камиль погиб в невыносимых пытках. Монголы содрали с него куски кожи, засунув их в рот пленника, после чего тот задохнулся и умер. Его голова, насаженная на пику, была с триумфом пронесена монголами по крупным городам мусульманской Сирии от Алеппы до Дамаска в сопровождении песнопения и барабанщиков. Мусульманское население эмирата Майафарикина было большей частью уничтожено. В живых остались только христиане в достаточно большом количестве, так как город был древним якобитским епископством, а также армянским центром. «Церкви остались в целости и сохранности, – отмечает Киракос из Кантзаги, как и многочисленные реликвии, собранные святым Марутой». [897]

В то время как велась осада Майафарикина, Хулагу завоевал мусульманскую Сирию.

По сведениям армянского историка «Хэйтона», план военной кампании монголов видимо решался на встрече между Хулагу и его верным вассалом – царем Армении (Цилиция) – Хэтумом I. «Хан предложил Хэтуму присоединиться со всей армянской армией на высоте Эдеса, так как он намеревался дойти до Иерусалима, чтобы очистить Святую землю от мусульман и передать ее христианам. Царь Хэтум, вне себя от радости от подобной новости, собрал внушительную армию и соединился с войсками Хулагу». Со своей стороны, – говорит Вартан, – армянский патриарх благословил хана. [898]

Таким образом, кампания внука Чингиз-хана приняла формы армяно-монгольского крестового похода. Фактически, как мы это знаем, армянский царь Хэтум в своих связях с монголами действовал не столько ради себя, сколько для своего зятя Боэмонда VI, принца Антиохии и графа Триполи. Это подтверждает и Тамплиер из Тира в своих Кипрских Назиданиях: «Хэтум, царь Армении вступил в союз с Хулагу и в интересах своего зятя Боэмонда и с тех пор Боэмонд был в большом фаворе у Хулагу». [899]

Огромная монгольская армия вышла из Азербайджана в Сирию в сентябре 1259 г. Найон Китбука, найманский несторианец, о роли которого мы знаем по истории завоевания Багдада, находился в авангарде армии. Правым крылом армии командовал старый Байджу с Сокором, левым крылом – Сугунджак или Сунджак, в центре находился лично Хулагу в сопровождении христианской супруги Докуз-хатун. [900]

Спустившись через Курдистан в Джезире, хан захватил Ничибин, подчинил себе Харран и Едессу, уничтожил жителей Саруджа, которые оказали ему сопротивление. Оккупировав аль-Биру, он пересек Евфрат, разграбил Менбиджу и взял в осаду Алеппо. Султан аль-На-сир, вместо того, чтобы находиться в этом городе, оставался в Дамаске. Якобитский метрополит Алепа – историк Бар Хебраюс явился к монголам и нанес визит признания Хулагу. [901]

18 января 1260 г. монгольская армия под командованием самого Хулагу с вспомогательными отрядами армян царя Хэтума и франков Боэмонда VI-го, начала штурм Алеппо, которую защищал старый аюбидский принц по имени Тураншах. [902]

«Они выставили батарею из 28 катапульт и 24 января вошли в город и стремительно захватили его, кроме крепости, которая оказывала сопротивление до 25 февраля». Массовая и педантичная кровавая расправа продолжалась по всем канонам Чингизханидской тактики в течение всех шести дней до 30 февраля и была внезапно прекращена по велению Хулагу. Армянский царь Хэтум поджег самую большую мечеть. Естественно, якобитская церковь осталась в неприкосновенности. Хулагу дал царю Хэтуму часть трофеев и вернул многие уезды и дворцы, которые мусульмане Алеппо забрали у армянского царства. Он также вернул Боэмонду VI земли княжества антиохии, которые были завоеваны мусульманами еще в эпоху Саладина. [903]

Вся мусульманская Сирия была охвачена невообразимой паникой. Не дожидаясь прихода монголов, многие мусульманские принцы объявили себя вассалами. Под Алеппо сам Хулагу принял айюбида аль-Ашрафа Мусу, бывшего правителя Хомса, которого лишили власти свои же и который был восстановлен в правах монголами. За падением Алеппо последовала сдача без боя Хамы. Султан ан-Насир Юсуф не защищал также Алеппо, как он не защищал Дамаск. Узнав, что Алеппо пало, он бежал в Египет. Дамаск, покинутый своими защитниками, не смог долго устоять. 1 марта 1260 г. Китбука вошел в город с монгольским оккупационным корпусом в сопровождении царя Армении и Боэмонда VI. Управление Дамаском было возложено на монгольского правителя и трех его персидских помощников. Крепость, которая оказывала упорное сопротивление, капитулировала 6 апреля. По приказу Хулагу, Китбука лично отрубил голову правителю города. [904]

В последующие три недели Китбука завершил завоевание Сирии. Монголы вошли в Самарию и жестоко расправились с гарнизоном Наплуза, оказавшего сильное сопротивление. Они беспрепятственно заняли Газу. Султан ан-Насир Юсуф был взят в плен в Белке. Китбука использовал его, чтобы заставить капитулировать Аджлуну, а затем выслал его к Хулагу. Младший из айюбидов, который правил в Баниасе, присоединился к победителю. [905]

Взятие монголами Дамаска явилось для местных христиан сирийско-якобитской или греческой общин настоящим реваншем за шестивековое угнетение. Они огранизовали на улицах массовые шествия, исполняя псалмы и неся с собой кресты, вынуждая мусульман вставать перед ними. Они осмелились даже «забить в колокола и оросить вином дорогу до самой мечети омейадов». Тамплиер из Тира сообщает, что царь Армении – Хэтум и его зять – принц Антиохии Боэмонд VI, после того как оказали содействие монголам во взятии Дамаска, добились от Китабуки упразднения мечети или вернее восстановление христианского храма, бывшей византийской церкви, которую мусульмане превратили в мечеть. Мусульмане обратились с жалобой к Китбуке. Но тот, давая свободу своей набожности, посещая церкви и встречаясь с церковнослужителями различных христианских конфессий, никоим образом не отреагировал на просьбы мусульман. [906]

Казалось, что эти завоевания стали завершающими, когда одно непредвиденное обстоятельство нарушил ход событий. 11 августа 1259 года в Китае умер Великий хан Мунке, в результате чего разразилась война за раздел престола между его двумя братьями – Хубилаем и Арикбогой. Хулагу, который был четвертым братом, находился на удаленном расстоянии от Монголии, не входил в число кандидатов на трон и был достаточно облечен властью и богатством, был на стороне Хубилая, а его поддержка или весомое мнение могло сыграть свою роль. С другой стороны, Хулагу грозила опасность на кавказской границе от его кузена, хана Кипчакии – Берке, который к исламу относился так же благожелательно как Хулагу относился к христианству и который ставил ему в упрек кровавую расправу над жителями Багдада. [907]

С учетом этих факторов Хулагу оставил в Сирии и Палестине оккупационный корпус под командованием Китбуки, – по данным Киракоса – 20. 000 солдат, по сведениям Хайтона, только 10. 000 и возвратился в Персию. [908]

Китбука, который стал правителем Сирии и Палестины, завоеванных монголами, имел самые благоприятные намерения относительно христиан, не только потому, что сам был несторианцем, но по причине того, что он понимал значимость для двух сторон поддержания франко-монгольского союза. [909]

К сожалению, если принц Антиохии – Триполи – Боэмонд понимал и разделял эту точку зрения, то бароны Акры продолжали видеть в монголах только варваров, которым они предпочли даже мусульман. [910]

Один из этих баронов – граф Жюльен из Сидона, напал на монгольский патруль и убил племянника Китбуки. Приведенные в ярость монголы разрушили Садон. Так был положен конец очевидному или молчаливому альянсу между франками и монголами. [911]

Благодаря этому роковому инциденту мусульмане воспряли духом. Несмотря на то, что айюбидский султанат Алепы и Дамаска был в руках монголов, оставалась непокоренной мощная мусульманская держава мамелюков, властителей султаната Египта. Как известно, мамелюки были наемниками, обычно тюркского происхождения, которые пополняли армию айюбидских султанов Египта, которые в 1250 году свергнули эту династию, чтобы стать единственными правителями страны, где их военоначальники захватили власть в султанате. Мамелюкский султан Кутуз, правивший в то время в Каире (1259-1260) понял, что сложились благоприятные обстоятельства. Хулагу отбыл в Персию с крупной монгольской армией, Китбука, у которого максимум оставалось 20 000 воинов, не имел возможности сохранить завоевания на побережье без альянса с франками. А так как франки порвали отношения с монголами, у мамелюков появилась возможность влиять на события. 26 июля 1260 г. передовые отряды под командованием эмира Бейбарса выступили из Египта в направлении Палестины. Небольшой монгольский отряд под командованием Байдара, оккупировавший Газу, не мог устоять перед численно превосходящим противником. [912]

Франки Акры, вместо того, чтобы помириться с Китбукой, позволили мамелюкам пересечь их территорию и обеспечить себя провиантом и снаряжением у самых стен Акры. [913]

Разрешение на продвижение вдоль Франкского побережья и временного размещения войск, а также обеспечение снабжением, подготовленного франками, явилось серьезным в начале преимуществом мамелюков. Их численное превосходство доделало остальное. Китбука, веря в несокрушимость закаленных в боях Чингизханидских отрядов, мужественно принял вызов. Мамелюки, проведя перегруппировку войск у стен Акры благодаря содействию франков, направились в сторону франкской Галилеи к Журдену. Китбука со своей кавалерией и несколькими отрядами грузин и армян неожиданно возник перед ними. [914]

Битва состоялась в Эн-Джалуде около Зерина 3 сентября 1260 г. Китбука не мог противостоять численно превосходящему противнику, но, проявляя храбрость, спас честь и достоинство Чингизханидского знамени: «Одержимый в своей энергии и храбрости, – пишет Рашид ад-Дин, – он метался справа налево, нанося страшной силы удары. Напрасно отговаривали его отступить. Он отверг эти советы, воскликнув: «Во что бы то ни стало мы должны умереть здесь!» Кто-то из солдат предстанет перед ханом и скажет ему, что Китбука презрел бесславное отступление и что пожертвовал жизнью, чтобы исполнить свой долг. Вовсе нет необходимости, чтобы потеря части монгольской армии причинила хану столько печали. Пусть он просто считает, что в течение года жены солдат не забеременели от своих мужей, что не пополнились жеребятами конюшни хана. Благодатной жизни хану!» «Несмотря на то, что он остался в меньшинстве, – продолжает Рашид ад-Дин, – Китбука героически сражался с тысячами врагов, но в конце концов, когда его лошадь была убита, он попал в плен». Ему связали руки, привели к Кутузу, который обошелся оскорбительно с поверженным завоевателем: «Свергнувший столько династий, ты сам наконец попался в ловушку! Ответ монгольского несторианца явился достойным славе Чингизханидской династии: «Если я умру от твоих рук, я утверждаю, что это воля господня, а не твоя. Не упивайся так быстротечным успехом. Как только молва о моей смерти дойдет до ушей Хулагу-хана, его внев взбурлит, подобно бушующему морю. Начиная от Азербайджана до самых врат Египта, все будет растоптано под копытами монгольской конницы!» Испуская предсмертные крики от имени верных и преданных монголов, Чингизханидских законов и величия, он нанес оскорбления мамелюкским султанам, этим правителям по случаю, для которых убийство своих предшественников является обычным путем к достижению власти: «С тех пор, как я существую, я раб хана; и в отличие от вас я не убийца своего хозяина!» – как только он произнес эти слова, ему отрубили голову. [915]

Султан Кутуз с триумфом возвратился в Дамаск. Христиане города дорого заплатили за их лояльность к монголам. Вся мусульманская Сирия до Евфрата была присоединена к мамелюкскому султанату Египта. Хулагу предпринял еще одну попытку вернуться. В конце ноября 1260 года монгольский отряд вновь проник в Сирию и во второй раз разграбил Алеп, но был оттеснен мусульманами около Хомса (10 декабря) и отброшен вновь к востоку от Евфрата.

Хулагу потерпел неудачу в своей попытке завоевать мусульманскую Сирию. Это произошло также в связи с тем, что его кузен – хан Кипчакии Берке выступил против него. Этот Чингизханид старшей ветви клана, который властвовал в степях Южной России, относился к исламу возможно с еще большей симпатией, чем Хулагу относился к христианству. А победы Хулагу вызывали у него неприязнь: "Он опустошил города мусульман, – так Рашид ад-Дин приводит слова хана Кипчакии, которые были сказаны в адрес хана Персии, он, не посоветовавшись со своими сородичами, погубил халифа. Если Аллах мне поможет, я потребую у Хулагу ответа за невинно пролитую кровь!" [916]

Испытывая такие чувства, Берке без колебаний сблизился с мамелюками, исконными врагами монголов, но защитниками мусульманской веры, чтобы пойти против персидского хана, главного действующего лица в монгольских завоеваниях, но покровителя христиан. Новый султан мамелюков – Бейбарс (1260-1277) по происхождению тюрок из Кипчакии, поддержал его намерения. С 1262 г. Берке приступил к обмену посольствами с Бейбарсом и объявил войну Хулагу. [917]

В ноябре-декабре 1262 г. Хулагу перешел в наступление, пересек Дербентский пролив, который на Кавказе являлся границей между двумя ханствами, продвинулся на "кипчакскую" территорию, дошел до Терека, но некоторое время спустя на него напала армия Берке под командованием Ногая, племянника Берке и он был отброшен в Азербайджан. [918]

Враждебность кипчакских ханов, проявленная с самого начала, а также последовавшая вслед за этим враждебность со стороны ханов по чагатайской линии, ограничивали действия персидского ханства, лишали активных действий путем непрерывных нападений с тыла со стороны Кавказа или Амударьи, полностью помешали вести военные действия для полного завоевания Сирии. Эти две междоусобные войны между Чингизханидами положили конец монгольским завоеваниям.

Но Хулагу по крайней мере завершил территориальное объединение Персии, ликвидировав многочисленные местные кланы. Ата-бек Мосула, старый Бедр ад-Дин Лулу (1233-1259) спас свой трон благодаря своему раболепству перед монголами, но его сыновья совершили оплошность, встав на сторону мамелюков, в результате чего Хулагу захватил Мосул, разграбил его и присоединил к своим территориям (1262). [919]

Таким образом атабек Фарса – Сельджук-шах (1262-1264) из династии Сальгуридов тоже организовал мятеж, но был убит монголами при взятии Казеруна (декабрь 1264). Хулагу передал трон Фарса сальгуридской принцессе Абиш-хатун, выдав ее замуж за своего четвертого сына – принца Мангу Тимура, брачный союз которых означал аннексию Фарса. [920]

Также другой сын Хулагу, его наследник Абака женился на Падше-хатун, наследнице династии Кутлук-шахов Кирмана. [921]

Интересным моментом по которому у нас нет достаточных сведений, является деятельность буддизма в Персии в эпоху правления Хулагу и его первых преемников. Нам известно только, что определенное количество буддистских монахов прибыли из Уйгурии, Китая и Тибета, чтобы обосноваться в царстве Хулагу и где они соорудили многочисленные пагоды, украшенные рисунками и статуями. [922]

Мы узнаем также, что хан Аргун, внук Хулагу, украсил пагоды картинами, где был изображен его портрет. [923]

Что же касается китайской живописи Юаней, то приходится только огорчаться, что она утрачена, так как ее наличие объяснило бы некоторые особенности последующей персидской миниатюры.

Наконец, несмотря на то, что Хулагу из-за своих бесчинств в Багдаде рассматривался мусульманами как бич божий, он тем не менее положительно относился к персидской литературе. Известный персидский историк Ала ад-Дин Джувейни – яркое тому свидетельство. Его отец, Беха ад-Дин (умер в 1253 г.), фамильным родом из страны Нишапура, служил уже при монгольской администрации и был назначен ответственным за финансовые вопросы Хорасана. Джувейни же сам выбрал административную карьеру. В 1256 г. он помешал Хулагу сжечь богатейшую библиотеку, собранную исмаилитами в Аламуте. Посетив дважды Монголию (1249-1251, 1251-1253) и разбираясь глубоко в проблемах Центральной Азии, к 1260 г. он написал свою замечательную "Историю Завоевателя Вселенной" (Тарихи Джахангушай), то есть историю Чингиз-хана и его преемников до 1268 г. В 1262-1263 гг. Хулагу назначил этого примкнувшего к ним перса управляющим (медиком) Багдада. Отметим, относясь к нему с почтением, что в 1268 г. в период взрыва мусульманского фанатизма, несторианец Map Денха нашел убежище в его доме. [924] Добавим, что его брат Шамс ад-Дин Джувейни был министром финансов (сахиб-диван) при ханах Хулагу, Абаке и Текудуре примерно с 1263 по 1284 г.

Хулагу умер около Мараги 8 февраля 1265 г. Вслед за ним через некоторое время скончалась императрица Докуз-хатун. С собой они унесли единодушную печаль восточных христиан, которые оплакивали с их уходом "две великие звезды христианской веры", "одна из которых подобна Константину, а другая – Елене", как с волнением писали Бар Эбраюс от имени, якобы сирийской, церкви и Киракос из Кантзага от имени армянской церкви. [925]

Преемником Хулагу был старший сын Абака (1265-1282). Новый хан оставался в Азербайджане, но в то время как при Хулагу роль столицы выполняла Марага, то при Абака эта функция столицы перешла к Таурису, которая сохраняла ее до конца правления династии, за исключением периода правления Олджайту (1304-1316), который выбрал своей столицей Султанию. Добавим, что по примеру Хулагу, Абака считал себя всегда только простым подчиненным при Великом хане Хубилае, который по его просьбе обеспечил его инвеститурой.

Абака, несмотря на то, что безусловно был скорее буддистом, как и его отец, был также благосклонен к христианским общинам – армянской, несторианской и якобитской – внутри страны, был в альянсе с христианством в борьбе против мамелюков Египта и Сирии – вне пределов своей страны. В год пришествия к власти он женился на Марии, дочери византийского императора Михаила Палерлога. Что касается сирийцев, то Абака был покровителем несторианского патриарха Map Денхи [926] до того, как мы это увидим, как он стал другом преемника последнего, известным Маром Иахбаллахом III.

Выше мы говорили о паломничестве, которое совершили два несторианских монаха, которые были родом, один из региона Токто на севере Шаньси, другой из региона Пекина, Раббаха Чомы и Маркуса, намеревавшихся посетить Иерусалим. Мы знаем, что после пересечения Кашгарии между 1275 и 1276 гг., они достигли Персии. Их сирийская биография показывает важное значение несторианской церкви в Персии в период правления монголов. По прибытии в Хорасан они обнаружили около Тусы несторианский монастырь Мара Чэхиона. [927]

В Азербайджане около Мараги они встретились с патриархом Маром Денха, который, как об этом свидетельствуют историки, пользовался благосклонностью у монгольских властей. [928]

Оттуда они спустились в Багдад, где распологался несторианский епископальный центр, за которым укрепилось старое имя Сэлюции. Затем добрались до Ассирии, где находились другие известные святилища и монастыри в Арбеле, Бет Гармае и Низибе. [929]

Раббан Чома и Маркус остались в монастыре Святого Михаила в Тареле около Низибы, когда патриарх Map Денха обратился к нему, чтобы им было разрешено посетить Абаку. Тот не только оказал самую радушную встречу, но и вручил им жалованные грамоты для того, чтобы облегчить им паломничество в Иерусалим. Однако военное противостояние персидского ханства, с одной стороны, и кипчакского ханства и мамелюков, с другой стороны, помешали осуществить это паломничество. Map Денха назначил тогда Маркуса метрополитом страны онгютов и страны китанов, то есть Северного Китая, а Раббана Чому его коадьютором, [930] но, прежде чем они приступили к своим обязанностям, Map Дехна скончался (24 февраля 1281 г.). Несторианский церковный собор, который прошел неподалеку от Багдада, избрал Маркуса патриархом под именем Мара Йабаллаха III. Избрание носило явно политический характер. Несмотря на свою большую набожность, новый епископ весьма посредственно изъяснялся по-сирийски и не знал вовсе арабского языка. Но он был «монголом» и, во всяком случае, принадлежал тюрко-онгютскому народу, принцы которого были тесно связаны с Чингизханидским кланом. Персидские священники решили, что лучшей кандидатуры на пост патриарха, к которому благоволил хан Персии, не было. И в самом деле, когда Map Иахбаллах явился к Абаке, чтобы получить инвеституру, монгольский монарх встретил его как друга. «Он накинул на него манто со своего плеча, предложил ему собственное кресло, служившее малым троном. Он также дал ему почетный зонтик и табличку из золота, где были выгравированы имена монархов с крупной печатью патриархов». [931]

2 ноября 1281 г. пекинский прелат должен был принять сан патриарха несторианской церкви в соборе Мара Коки неподалеку от Сэ-люции в присутствии Мара Абрахама, метрополита Иерусалимского, Мара Жака, метрополита Самаркандского и Мара Иесубрана, метрополита Тангутского, то есть Каньсу в Китае. [932]

За пределами Монголии он приостановил войну, начатую его отцом против Берке, хана Кипчакии. Ногай, племянник Берке предпринял весной 1266 г. наступление, переправился через Дербент и Куру, но был разгромлен военоначальниками Абаки на Аксу и отброшен в Ширван. Берке лично пересек с внушительной армией Дербент и поднялся к Куре, чтобы переправиться через нее, но внезапно умер (1266). Его кончина прервала наступление. [933]

Как нам известно, на северо-востоке Абака противостоял вторжению чагатаида Барака, хана Трансоксианы, который в 1269-1270 годах овладел Хорасаном и занял Мерв и Нишапур. Нам также известно, что применив хитроумную тактику отступления, которой поверили соперники, Абака разгромил Барака около Герата 22 июля 1270 г. [934]

Заметим в связи с этим, с какой ловкостью мелик Герата – Шемс ад-Дин Керт смог избежать нежелательных неприятностей в разгар междоусобицы между монголами: накануне вторжения чагатаидов и для того, чтобы спасти город, этот ловкий афганец согласился признать себя вассалом, но как только Абака явился со своим войском в Хорасан, Шемс ад-Дин вновь стал сотрудничать с ним и что есть силы защищал Герат, что позволило хану Персии завлечь неприятеля в засаду, где он и был разгромлен.

В январе 1273 г. Абака одержал реванш; он перенес военные действия в Трансоксиану и послал армию, чтобы опустошить Бухару. Несмотря на преданность, которую проявил мелик Герата Шемс ад-Дин в 1270 г., Абака не доверял ему. Внешне осыпая его титулами и почестями, в 1277 г. он завлек его в Таурис, где тайком отравил (январь 1278 г.). Но в 1279 г., тем не менее, он назначил сына своей жертвы – Рох ад-Дина правителем Герата, который известен в истории как Шемс ад-Дин II. [935]

На западе Абака продолжил борьбу, начатую его отцом против мамелюков, которые в тот момент были властителями не только Египта, а и мусульманской Сирии. Мамелюкский султан Бейбарс, проповедник ислама в мире, и один из самых грозных воителей своего времени (1260-1277), предпринимал неоднократно наступление, несколько раз опустошая армянское царство Цилиции, которое было преданным и близким союзником монголов. В апреле 1275 г. он разграбил основные города страны: Сие, Адану, Таре и Лажаццо, после чего вмешался в дела сельджукского султаната Малой Азии. Как известно, это государство было тесно связано как вассал с персидским ханством; в младенческие годы юного султана Кай-Хосрова III (1265-1283), он находился под протекторатом Монголии, которым управлял перване (канцлер) Муин ад-Дин Сулейман. Этот министр, любитель интриг, кажется, завязал тайные связи с Бейбарсом, который безусловно стремился привлечь его для того, чтобы освободить страну от монгольской опеки. Известно, что в 1277 г. Бейбарс проник в сельджукский султанат и 18 апреля разбил монгольскую армию в Алибстане на верхнем Джейхуне при въезде в Каппадос, в то время как Перване, который командовал сельджукскими частями, обратился в бегство. Бейбарс с триумфом вошел в Кайсарию в Каппа-досе (23 апреля), а затем ушел в Сирию.

Узнав об этом поражении, Абака немедля прибыл в Анатолию (июль 1277). Он сурово обошелся с сельджукскими тюрками, которые были гораздо преданнее мусульманской вере, чем Чингизханидской лояльности, сражались совершенно безвольно и, проведя расследование, Абака казнил Перване (2 августа). [936]

Абака хотел бы заключить прочный союз с романскими государствами для борьбы против мамелюков. С 1273 года он обращается с таким предложением к Папе и королю Англии – Эдуарду 1. Его два посла явились в мае-июле 1274 года к Григорию X и священнослужителям Лионского собора. Другие представители хана были в Италии в ноябре 1276 г. (Жан и Жак Васселюсы), затем в 1277 г. – в Англии при дворе короля Эдуарда I. Но ни Папство, ни Франция, ни Англия не решились откликнуться на предложение монголов. [937]

Абака принял решение действовать самому. Начиная с конца октября 1271 г. он послал десять тысяч всадников для разбоя в провинцию Алеппо. В сентябре – октябре 1280 г. он выслал еще больший отряд, который на какое-то время оккупировал Алеппо, за исключением крепости и поджег мечети (20 октября). Это была только предварительная разведка. В сентябре 1281 г. монгольская армия в составе 50 000 солдат вошла в Сирию. Царь Армении (Цилиции) – Леон III, преданный вассал монголов, как и его отец – Хэ-тум, присоединился к монгольской армии. К 50 000 монголам примкнули также 30 000 армян, грузин и франков. Всеми этими силами стал командовать брат Абаки, принц Мангу Тимур. 30 октября 1281 г. монгольские войска с союзниками столкнулись около Хомса с мамелюкской армией под командованием султана Калавуна. Правый фланг монгольской армии, где находился Леон III с армянами и грузинами поверг в бегство силы противника, а в центре Мангу Тимур, получив ранение, покинул поле боя и его отсутствие стало причиной поражения его отряда. Еще раз монголы были вынуждены пересечь Евфрат. [938]

Абака умер некоторое время спустя после этого поражения (1 апреля 1282 г.).

Тэкудер, [939] брат Абаки и его преемник (6 мая 1282 года), нарушил традиционную политику своей династии. Несмотря на то, что он был сыном, возможно, несторианки (принцессы Кутуи-хатун), крещенной в молодости, как это утверждает монах Хэйтон, взял власть в свои руки, принял мусульманскую веру, получил имя Ахмед, титул султана и приступил к реисламизации Персидского ханства. «Он приложил все свои способности, чтобы обратить татар в ложную веру Магомета» – писал монах Хэйтон. [940]

В августе 1282 г. он послал мамелюкам предложение о мире и союзе. «Старая монгольская», буддистская и несторианская часть населения заявила протест Великому хану Китая – Хубилаю, дяде Тэкудера, являвшемся сюзереном Персидского ханства. По свидетельству Марко Поло, взбешенный Хубилай пригрозил вмешаться. Тэкудер возложил вину за подобное обращение к императорскому двору Пекина на патриарха Йахбаллаха III и его коадъютера Раббана Чому. Патриарх был брошен в тюрьму и, возможно, спасен, благодаря вмешательству матери-правительницы Кутуи-хатун, которая освободила его. [941]

Однако все те, кто выражал недовольство, монголы, буддисты и несторианцы, стали группироваться вокруг принца Аргуна, сына Абаки и правителя Хорасана. Вскоре началась междоусобная война. Ставка была весьма серьезной, речь шла о том, останется ли монгольская Персия монгольской или она станет обыкновенным мусульманским султанатом, будет ли она продолжать поддерживать несторианцев и якобитов внутри империи, а вне ее пределов – армян и франков, или она войдет в союз с мамелюками. Борьба вначале обернулась против Аргуна. Он восстал в своем Хорасане, откуда он двинулся на Аджемистский Ирак, но был разбит в Ак-Ходже около Казвина 4 мая 1284 г. и вынужден был сдаться Тэкудеру. Однако заговор воено-начальников спровоцировал дворцовый переворот. Тэкудер, покинутый армией, был предан смерти 10 августа 1284 г., а на следующий день правителем был провозглашен Аргун.

Аргун приостановил исламизацию Персии. Лично исповедуя буддизм, как Абака и Хулагу, он доверил множество из основных государственных постов христианам или евреям, особенно в сфере управления финансами. В качестве министра финансов и главного советника он назначил еврейского врача Сад ад-Даулэ, который с 1288 г. до последней болезни Аргуна (февраль 1291 г.) пользовался полным доверием принца. Умный, гибкий, знавший тюркский и монгольский языки, угодливый придворный (он заслужил свою благодарность от правителя за то, что в нужное время прописал лекарства для очищения желудка монарха), он сумел добиться расположения Аргуна, который его ценил также за преданность интересам государства. Превосходный администратор, он навел порядок в финансовых делах, положив конец откровенному грабительству со стороны вельмож. Он запретил военным руководителям опротестовывать решения трибуналов, лишил приближенных права обременять народ чрезмерными поборами, короче, объявил войну злоупотреблениям и стал искать пути, каким образом повернуть полностью военное правление монголов в сторону законной гражданской власти. Далекий от того, чтобы притеснять мусульман, он способствовал тому, чтобы судебные разбирательства между мусульманами проходили в соответствии с законами Корана, а не по монгольским обычаям, увеличил фонды религиозных пожертвований, оказывал содействие и материальную поддержку ученым и литераторам. Мусульмане могли его упрекнуть лишь в том, что он распределял основные руководящие посты своим единоверцам – иудеям, и в частности, распределил своим родственникам все откупа от налогов, за исключением Хорасана и Малой Азии, так как эти провинции являлись принадлежностью принцев Газана и Гайкату, сына и брата Аргуна. Чтобы там ни было, еврейский министр навлек на себя ужасное недовольство окружающих. Монгольские сановники были злы на него за то, что он мешал им в грабеже населения, а набожные мусульмане утверждали, что он совместно с Аргуном намеревался основать новую религию, заставить верующих перейти в «язычники», превратить Каабу в Мекке в храм идолов – безусловно превратить в буддистский крам и так далее. Явно, что эти обвинения были абсурдными, но они в последующем привели к гибели незаурядного человека. [942]

Одна из жен Аргуна – Урук-хатун, по происхождению кераитка, и племянница умершей правительницы Дукуз-хатун, была несторианкой. В августе 1289 г. она крестила одного из своих сыновей – будущего хана Олджайту и дала ему имя Николай в честь Папы Николая IV. Монах Хэйтон пишет: «Аргун любил и очень уважал христиан. Христианские церкви, которые Тэкудер разрушил, были восстановлены ». В самом деле, мы знаем из жизни несторианского патриарха Мара Йахбаллаха, что им были реконструированы многие бывшие храмы, один из которых – церковь Map Шалита в Мараге.

Полный намерений продолжить борьбу против мамелюков, Аргун стал искать альянса с христианским миром. Он предлоржил организовать единый фронт против них, захватить силами монголов мусульманскую Сирию, приурочивая это к прибытию крестоносцев в Сен-Жан Дакр или Дамьету, затем приступить к передаче монголам Сирии, Алеппо и Дамаска, а Иерусалим – крестоносцам. С этой целью в 1285 г. Аргун отправил Папе Гонориусу IV письмо, перевод которого на латинский язык хранится в Ватикане и в котором изложена конкретная программа действий. В этом известном документе Персидский хан, упомянув имя Чингиз-хана, «предка всех татар», и напомнив также о Великом хане Хубилае, императоре Китая, своем великом дяде, сюзерене и союзнике, очертив линию связи христианства с Чингизханидской династией: матерью, которая была христианкой, дедушкой Хулагу, отцом Абакой, которые все являлись покровителями христиан, и, наконец, Великого хана Хубилая, который взял на себя миссию освобождения и оказания покровительства «земле христиан». Он закончил тем, что обратился с просьбой совершить высадку крестоносцев в то время, когда он захватит Сирию. «Так как земля сарацинов находится между вами и нами, мы окружим ее и сожмем в кольцо… Мы изгоним сарацинов с помощью Господа Бога, Папы и Великого хана!» [943]

В 1287 г. Аргун послал на Запад с той же целью новую миссию, которую он поручил несторианскому прелату Раббану Чоме. Мы в курсе необычайной одиссеи из Китая до Персии этого онгютского или уйгурского монаха, который родился около Пекина. Раббан Чома сел на корабль на Черном море, несомненно, в Трабзонде и высадился в Константинополе. Византийский император Андроник II (1282-1328) оказал самую прекрасную встречу посланнику Аргуна, и к тому же сельджукская Анатолия, примыкавшая к византийской империи, принадлежала Персидскому ханству. [944]

Помолившись в церкви Святой Софии, Раббан Чома взял курс на Италию, вначале в Неаполь, где он стал свидетелем морского сражения в бухте 23 июня 1287 г. между анвинским и арагонским флотами. [945]

Из Неаполя он прибыл в Рим. К несчастью, Папа Гонориус только что скончался (3 апреля 1287 г.), а его преемником еще никто не был избран. Раббан Чома был принят действующими кардиналами. Он указал на важное значение монгольского христианизма: «Знайте, что многие наши преподобные отцы церкви (несторианские миссионеры, начиная с VII в.) ступили на землю тюрков, монголов и китайцев и просвятили их. Сегодня многие монголы приняли христианскую веру; среди них потомки правителей и правительниц, принявших крещение и верующих в Христа. Там воздвигнуты церкви, где они служат богу. Правитель Аргун намеревается захватить Сирию и обращается к вам за помощью для освобождения Иерусалима». [946]

Выполнив религиозные обряды в церкви Святого Петра и других церквях Рима, Раббан Чома отправился во Францию через Геную. Генуэзцы, у которых имелись значительные фактории в Крыму и Трабзонде и немало негоциантов в монгольской Персии, также оказали достойную встречу посланнику Аргуна. [947]

Прибыв в Париж 10 сентября 1287 года, Раббан Чома был принят Филиппом Прекрасным, который в его честь устроил торжественный прием в церкви Сент-Шапель. После посещения Парижа, Сорбонны в Сен-Дени, Раббан Чома направился в Бордо к королю Англии Эдуарду I (конец октября, начало ноября). Как и король Франции, король Англии оказал ему самый почетный прием, но никто из принявших его не заключил никакого конкретного военного соглашения, для достижения которого и был послан Раббан Чома. [948] Несколько обескураженный таким ходом событий, Раббан Чома направился в Рим, где наконец 20 февраля 1288 года Папой был избран Николай IV. Папа выслушал монгольского прелата с большим интересом и вниманием, допустил его к церемониям святой недели, предоставляя повсюду почетное место и причащая его со своих рук. Раббан Чома уехал, полный умиротворения. Читая его воспоминания о путешествии, видим, что прелат, родившийся около Пекина, никогда не думал с религиозной точки зрения и чисто внутренних ощущений, что получил такое глубокое удовлетворение. [949] Но с политической точки зрения его миссия окончилась полным провалом. Западные государства не решались организовать крестовый поход, который во взаимодействии с монгольской армией Персии мог бы спасти франкские владения в Сирии. Сетования Раббана Чомы кардиналу Тускулуму, которые он выразил во время второго путешествия в Геную, скрывают глубокий смысл: «Что же скажу тебе, мой преподобный и высокочтимый? Я прибыл с посланием от имени правителя Аргуна и патриарха, чтобы обсудить вопрос об Иерусалиме. Вот уже и целый год прошел… Что я отвечу, с чем я приду, когда вернусь к монголам?» [950]

Раббан Чома возвратился в Персию с письмом Николая IV, Филиппа Прекрасного и Эдуарда I хану Аргуну. [951]

Он прибыл ко двору повелителя Персии к концу лета 1288 года. Аргун выразил большую признательность и ввел его в свой двор в качестве несторианского капеллана: «Аргун приказал возвести часовню вблизи ханской стоянки и таким образом, чтобы строение часовни соприкасалось с ханским шатром. Он дал указание, чтобы звон колоколов всегда звучал в этом храме». [952]

После празднования Пасхи (10 апреля) 1289 г., Аргун отправил к Папе Николаю IV, Филиппу Прекрасному и Эдуарду I, нового посланника – генуэзца Бюскареля Жизольфа. Бюскарель прибыл в Рим между 15 июля и 30 сентября 1289 г. Принятый Папой Николаем IV, а затем (ноябрь-декабрь) Филиппом Прекрасным, он повторил вновь просьбу хана о создании наступательного союза для того, чтобы освободить святую землю. Мы располагаем текстом письма Филиппу Прекрасному, написанном на монгольском языке с использованием уйгурского алфавита: «Обращаясь к святым силам Вечного Неба, под покровительством Верховного хана (Хубилая), вот вам наши слова: Король Франции, мы тебе предлагаем выступить в последний месяц года пантеры (январь 1291 г.) и расположиться лагерем перед Дамаском к 15 числа первого месяца весны (к февралю 1291 г.). Если ты выступишь с твоей стороны с войсками в назначенное время, мы захватим Иерусалим и отдадим его тебе. Но если ты не соизволишь встретиться с нами, то нам нет необходимости идти с нашим войском». В официальном приложении на французском языке, которое Бюскарель передал Филиппу Прекрасному, Аргун брал на себя обязательства при условии, если крестоносцы высадятся в Сирии, обеспечить его необходимым продовольствием и снаряжением, а также предоставить 30 000 лошадей для пополнения кавалерии. [953]

В 1290 г. Аргун отправил Николаю IV, Филиппу Прекрасному и Эдуарду I четвертого посла по имени Чаган или Заган, крещенного под именем Андрея в сопровождении Бюскареля Жизольфа, для которого это была вторая поездка. [954]

И на этот раз западные государства не дали положительного ответа, ограничиваясь только протокольными формулировками и в результате чего объединенный поход франков и монголов так никогда и не состоялся.

Аргуну ничего не оставалось делать, как мобилизовать армию для защиты северных границ в Хорасане и Закавказье. Он передал правление Хорасаном своему старшему сыну Газану, у которого заместителем был назначен эмир Науруз, сын ойратского администратора Аргуна Аги. Как мы знаем, последний руководил административными делами Восточной и Центральной Персии с 1243 по 1255 годы от имени Великого хана с почти неограниченной властью и даже после прихода к власти хулагуистской династии, он сохранял значительное влияние до самой своей смерти около Тусы в 1278 г. Науруз, воспитанный в условиях уважения и почестей, рассматривал Хорасан как бы своей личной собственностью. В 1289 г. он восстал и чуть было не захватил лично принца Газана, но после первоначального успеха, его стал преследовать хан Аргун и он вынужден был скрыться в Трансоксиане у хана Кайду, предводителя угэдэйской династии (1290). [955]

Хан Кипчакии, пройдя в кавказском направлении Дербентский пролив, напал на приграничный район Персидского ханства, но военоначальники Аргуна отразили нападение передовых отрядов 11 мая 1290 г. на берегах Карасу в Циркассии и нашествие было предотвращено. [956]

Ответная реакция на центристскую политику Аргуна началась со времени его последнего заболевания. Умер он 7 марта 1291 г. С 30 февраля придворные сняли с должности и казнили иудейского министра Сада ад-Даулэ. Наиболее влиятельные военоначальники назначили ханом брата Аргуна – Гайхату, который в тот период был правителем сельджукской Анатолии. Этот принц был ограниченным, любителем выпивки, увлекавшимся женщинами и имевший склонность к мужеложеству, безумным транжирой, не обладавший никакими качествами руководителя. Совместно со своим министром чадр-джиханом – Ахмедом аль-Халиди, у него возникла злосчастная идея ввести в Персии в мае 1294 г. оборот бумажных денежных знаков или чао по примеру того, что осуществил в Китае Великий хан Хубилай. [957] Первая эмиссия бумажных денег была осуществлена в Таурисе 12 сентября того же года. Результат оказался еще более плачевным, чем это было в Китае. Перед угрозой волнений со стороны торговцев и возникновения бесчинств на базаре, использование бумажных купюр было приостановлено.

Что касается религиозных событий того времени, то по жизнеописанию Мара Иахбаллаха III явствует, что Гайхату проявил доброжелательность к патриарху, а также к Раббану Чоме и, что он с удовольствием посетил несторианскую церковь, построенную последним в Мараге. [958]

Однако политика чадр-джихана, всемогущего министра, стремившегося отстранить монгольских эмиров от участия в управлении государством, была направлена, по утверждению Бартольда, на особое положительное отношение к мусульманам.

Гайхату был свергнут группой монгольских высокопоставленных лиц, недовольных тем, что происходило в стране. 21 апреля 1295 г. он был задушен при помощи тетивы в лагерной стоянке в Могане, он был убит «без кровопролития». Вельможи назначили на его место его кузена – Байду, другого внука Хулагу. Новый хан представлял собой довольно заурядную личность, который согласился стать правителем только потому, что это было для него спасительным решением. [959]

По свидетельству Бара Хэбраюса, он проявил благосклонность к христианству. «В результате общения с греческой принцессой, супругой Абаки, у него сложилось хорошее мнение о христианах. Он позволял строить часовни и использовать колокола в его окружении. Он даже говорил, что был христианином и носил крест на шее, но не осмеливался в открытую демонстрировать свою приверженность к ним… Мусульмане не стали держать на него обиду, по крайней мере, за его благосклонность к христианам, так как в период его правления, которое не было долгим, они получили немало мест на государственной службе». [960]

Против Байду выступил принц Газан, сын Аргуна и вицеправитель Хорасана, который стремился к отцовскому трону. Газана поддерживал эмир Науруз, о котором мы говорили выше, который с 1294 г. помирился с ним и ходил у него в заместителях. Науруз, который был рьяным мусульманином, убедил Газана отречься от буддизма в пользу ислама для того, чтобы в борьбе против Байду найти опору в лице персидской стороны. Эта политика была вполне естественной, потому что, как нам известно, Байду опирался на представителя христианства. [961]

Байду стал, впрочем, жертвой своего благодушия. Во время встречи с Газаном, его приближенные оказывали на него давление, чтобы он не вступал в дружеские отношения с последним, и, отдавая дань прежним привязанностям, он отказался. Его врагов не мучили никакие угрызения совести. Благодаря интригам Науруза, он постепенно удалился от своих и был побежден без боя. Он пытался убежать из Азербайджана в Грузию, но был взят в плен у Нахичеваня и казнен (5 октября 1295 г.).

Наконец-то Газан взошел на трон, которого так жаждал после смерти своего отца – Аргуна. Несмотря на принятие исламской веры, он был истинным монголом. Его описывают нам низкорослым, безобразным на лицо, в связи с чем он пользовался неприязнью в армии, как об этом свидетельствует монах Хэйтон, и был полон железной энергии, был хитрым, терпеливым, умеющим скрывать свои эмоции, о чем свидетельствует его отношение к Наурузу. Он отличался непримиримостью к своим врагам, ни во что не ценя человеческую жизнь, когда речь шла об осуществлении своей политики, но был благоразумным руководителем и в связи с этим обладал гуманными чертами. В конце концов, он был неплохим военоначальником и храбрым воином (об этом свидетельствует битва при Хомсе, которую он выиграл, можно сказать, в одиночку, когда его приближенные намеревались покидать поле боя), короче, он напоминал издали с учетом прошедших эпох своего предка Чингиз-хана. В остальном он был умным и образованным: «монгольский язык, – как пишет Рашид ад-Дин, – был его родным языком, но он немного владел арабским, персидским, индийским, тибетским, китайским и франкским языками. Он превосходно разбирался в истории монголов, которой он уделял, как и представители его национальности, самое большое внимание. Газан знал наизусть, лучше чем кто-нибудь из монголов, за исключением Болота Аги, генеалогию своих предков и всех монгольских предводителей и полководцев. [962]

«Никогда еще Чингизханид так четко не отдавал себе отчет о принадлежности к своей расе, как этот монарх, который в результате создавшихся обстоятельств приступал, сам того не позревая, к денационализации своего народа, увлекая его на путь исламизма».

В начале своего правления, Газан, в самом деле, несмотря на то, что был сильной личностью, был вынужджен осуществлять не свою собственную политику, а политику своих сторонников. Взойдя на трон, благодаря поддержке эмира Науруза и мусульманской части сторонников, он должен был выполнить то, что они задумали. Монгольское государство Персии официально приняло исламскую веру. Монголы стали носить тюрбан, внешний признак принятия мусульманства. Бурная реакция мусульман, вдохновленная Наурузом, явилась противоположностью политики Хулагу, Абаки и Аргуна. Как только Газан вошел в Таурис, то он, оказавшийся заложником своих сторонников, приказал разрушить христианские церкви, иудейские синагоги, маз-деитские святилища и буддистские пагоды. Буддийские идолы и христианские иконы, расколотые и разломанные, связанные воедино, были выставлены напоказ на улицах Тауриса. Буддистские бонзы получили предписание перейти на сторону ислама. Аргун, отец Газана, уничтожил свое изображение на стенах пагоды. Газан сам лично отдал распоряжение уничтожить рисунки. [963]

Христиане и иудеи не могли появляться в общественных местах без отличительных признаков одежды. Науруз, превышая полномочия, данные ему монархом, доходил до того, что умертвлял бонз и христианских священников. Фактически многих буддистов заставляли отречься от своей веры. Достопочтенный несторианский патриарх Map Йахбаллах III, несмотря на свой преклонный возраст и «монгольское» происхождение, был задержан в своей резеденции в Марате, посажен в тюрьму, подвешен головой вниз, осыпан ударами, в то время как мусульманское население опустошило несторианское святилище Map Шалиты. Map Йахбаллах, которого Науруз хотел подвергнуть казни, был спасен благодаря вмешательству царя Армении (Цилиции) – Хэ-тума II, который, будучи проездом в Таурисе, попросил Газана пощадить старого человека. Монгольская знать, несмотря на жесткую форму преследования инакомыслящих, не осмелилась пойти наперекор верному армянскому вассалу, который обеспечивал защиту империи на границе с мамелюкским султанатом. Газан полностью принял исламскую веру, безусловно понимая, что было необходимо принять новую веру династии, чтобы править в мусульманской стране, [964] но он ни в коей мере не разделял религиозную ненависть своего министра Науруза. Он был истинным монголом, чтобы не совершать такого. Как только он стал свободным в своих действиях, он восстановил Map Йахбаллаха в его прежних почетных обязанностях, в благородных званиях, монгольские корни которого давали ему право на уважительное отношение к нему (март-июль 1296). Однако на следующий год, разъяренные мусульмане подняли в Мараге новый бунт и опустошили в этом городе резиденцию патриарха и несторианский собор (март 1297). В то же время курдские горцы, подогреваемые сподручными Науруза, осадили цитадель в Арбеле, месте, где скрывались несторианцы. [965]

Однако Газан, обладавший сильным характером, ревностно относившийся к своему авторитету, в скором времени пришел к выводу, что диктатура Науруза превысила разумные пределы. Тот же думал, что ему все было дозволено. Сын монгола, который был почти абсолютным вице-правителем Восточной Персии, женатый на принцессе, дочери хана Абаки, он себя считал неприкосновенным с тех пор, как помог Газану овладеть троном. В знак возмещения за оказанные услуги, Газан предоставил ему огромнейшие полномочия от своего имени на всей территории государства. Наступило время, когда чванство и наглость эмира перешли все рамки дозволенного. Неожиданно рука монарха покарала его. В марте 1297 г. Газан внезапно арестовал всех приближенных Науруза, которые находились при дворе и тотчас же велел их казнить. Науруз же, который находился во главе армии Хорасана, подвергся атаке лояльных Газану войск и был разгромлен около Нишапура. Науруз скрылся в Герате у мелика этого города – керта Факр ад-Дина, сына и преемника Рох ад-Дина, на содействие которого он рассчитывал. Но политика кортов заключалась в том, чтобы не вмешиваться в межусобные войны, выжидая терпеливо, кто же из соперников окажется победителем. Позволял ли себе ловкий и хитрый афганский клан столкнуться с Чингизханидской династией из-за какого-то потерявшего власть министра? Так как правительственная армия осадила Герат, чтобы задержать лично Науруза, Факр ад-Дин цинично выдал беглеца, которого тотчас же казнили (13 августа 1297 г.). [966]

Освободившись от опеки Науруза, Газан в полной мере проявил себя. Как мы знаем, оставаясь настоящим монголом, нсмотря на свою приверженность к исламу, он показал себя энергичным правителем, одновременно трезвомыслящим и строгим. Он восстановил авторитет центральной власти без всякой жалости подвергая казням, порой по малейшему подозрению, родовых принцев, эмиров или чиновников, которые могли стать помехой в решении его приказов. «Как монарх и законодатель, – пишет Бартольд, – он развернул грандиозную деятельность, полностью раскрепощенный от узкого понимания пиетизма. Он сосредоточил свое внимание на финансовом положении страны, особенно что касается использования денежных знаков. На его монетах были надписи на трех языках (арабском, монгольском и тибетском). На них изображение Газана, как это было у его предшественников, не являлось представлением Великого хана Пекина, а это было изображение монарха, ниспосланного божественной милостью: тангриюнкучундур (слово в слово: добродетель Неба)». [967]

Однако, несмотря на это утверждение полностью монархического содержания, послы Газана в Китае продолжали отдавать почести Великому хану Темюру, как предводителю Чингизханидской династии и, в частности, клану Толу я.

Если Газан был непримиримым в отношении заговоров и казнокрадства высокопоставленных лиц, то его администрация с бдительностью «защищала сельское население от притеснения и вымогательств». Однажды он сказал своим чиновникам: «Вы хотите от меня, чтобы я разрешил вам обирать таджиков (персидских крестьян). Но что вы будете делать, если вы лишите их скота, а земледельцев – семян для посева? Если вы явитесь ко мне после этого и скажете, что у вас нечего есть, я вас подвергну жестокому наказанию! [968]

После стольких разрушений и опустошительных набегов большая часть возделываемой земли в Хорасане и Аджемистском Ираке оставалась под паром. Господство номадов принесло гибель земле. «Земли, – как отмечает Рашид ад-Дин, – были в большей своей части невозделанными. Кому бы они не принадлежали, общинам или частным лицам, никто не осмеливался обрабатывать их из-за боязни потерять их, вложив для возделывания культур очень много усилий и средств». Газан приступил к «пересмотру земельной политики». «Он почувствоал, – продолжает Рашид ад-Дин, -необходимость оказания содействия этому виду деятельности и специальным указом обеспечивал земледельцам пользоваться плодами их труда на приемлемых условиях. Земли общин, оставшиеся невозделанными в течение ряда лет, должны были передаваться тем, кто хотел бы их возделывать с освобождением от налогообложений в первый год работы на земле. Что касается земель, передаваемых по наследству, было предписано тем же указом, что землями, заброшенными в течение нескольких лет, могут воспользоваться новые земледельцы без согласия бывших собственников». [969] Контроль, осуществляемый над должностными злоупотреблениями высокопоставленных лиц позволил в то же время увеличить поступления в казну государства от 1 700 до 2 100 томанов.

У Газана министром был великий персидский историк Рашид ад-Дин (Фадл Аллах Рашид ад-Дин Табиб из Хамадана, родившийся к 1247 г., умерший в 1318 г., облеченный почетным званием – чадр в 1298 г.). [970]

Сам Газан обратился к Рашид ад-Дину написать историю монголов. Именно таким образом знаменитый ученый приступил к написанию бессмертного Джамиет-Таварих [971]. Как мы знаем, и отметим, что Газан прекрасно знал прошлое своего народа, был одним из основных источников для Рашид ад-Дина, а вместе с ним и ченсианг Болот, посланник Великого хана Китая при персидском дворе.

При Газане в столице Таурис появились грандиозные сооружения, мечети, медресе, благотворительные учреждения и так далее. По замечанию Рашида ад-Дина «монголы, которые до того времени занимались тем, что только разрушали, приступили к созиданию». Правление Газана и в самом деле явилось периодом, когда в Персии вечные кочевники стали постепенно переходить к оседлому образу жизни. Злосчастная судьба распорядилась таким образом, что этот переход к «оседлой жизни» был отнюдь не простым. Отказываясь от всеобщей толерантности для того, чтобы принять ислам в его сектарном виде (я думаю о терзаниях Рашид ад-Дина), персидские монголы в скором времени начали терять свою самобытную национальную идентичность, свои присущие им качества, стали растворяться в среде и исчезать как национальность.

Ни одно из этих нежелательных последствий ни во временном отношении, ни в средствах проявления, не выявляло себя в период правления энергичного Газана. В Малой Азии, к примеру, этот монарх резко отреагировал на проявление центробежных тенденций. Внук найона Байджу по имени Суламиш стремился в этом плане заполучить независимое княжество при содействии тюркского эмира Махмудбека, фактического основателя династии Караманов в бывшей Лиаконии (юго-восток Каппадосы). 27 апреля 1299 г. эта попытка была в корне раздавлена правительственной армией в Акшехире неподалеку от Эрзинджана. Что касается последних сельджукских султанов Конии, назначенных или разжалованных по прихоти правителей Тауриса, то у них было гораздо меньше власти, чем у любого монгольского префекта. Таким образом, Газан низложил султана Масуда II (1295), посадил на трон Кай-Кобада II (1297), затем освободил его от власти (1300) и восстановил Масуда II (умер в 1304 г.), который стал последним принцем этой известной династии.

Газан, который в этом плане последовал внешней политике, которую осуществляли Хулагу и Абака, совершил новое нашествие в Сирию. Он оккупировал Алеппо, за исключением цитадели (12 декабря 1299 г.), разгромил мамелюкскую армию у Хомса (22 декабря) и вошел в Дамаск (6 января 1300). Следует отметить, что царь Армении (Цилиции) – Хэтум II, верный вассал монголов, как и все принцы этого клана, предоставил ему свои войска. Но после потери нескольких франкских владений, с одной стороны, и окончательное принятие ислама в Персии, с другой стороны, эти победы монголов не имели существенного значения, так как они явились «запоздалыми». В дальнейшем Газан, тотчас же после этого замечательного успеха, вернулся в Персию (февраль 1300 г.), а мамелюкам удалось вновь овладеть Сирией.

Действительно подрывные действия чагатаидов в Восточном Иране еще раз лишили Персидское ханство маневренности. Принц Кутлук-ходжа, сын хана Туркестана – Дувы, который присовокупил себе вотчину в Афганистане, в Газне и Горе, во время похода Газана в Сирию, совершил набег на Кирман и Фарс. Весной 1303 г. Газан отправил новую армию в Сирию, но Кутлук-шах, которого он поставил во главе войска, проиграл сражение мамелюкам в Мардж аш-Шаффаре около Дамаска (21 апреля 1303 г.). Это стало последней интервенцией монголов в Сирию.

Газану в целом удалось скоординировать полностью мусульманскую внутреннюю политику с обновленной внешней политикой, заимствованной у Хулагу, Абаки и Аргуна. Как мы это видели, Рашид ад-Дин полностью разделяет точку зрения в этом вопросе, здесь не место ставить под сомнение искренность и окончательный характер принятия исламской веры. В данном случае Газан бесповоротно порвал с буддизмом, то есть если говорить точнее, с той религией, которую исповедовала его династия, так как он обязал бонз и буддистских лам перейти в другую веру или покинуть пределы страны. И безусловно, напротив, он прекратил преследование несторианцев и оказал дружеское расположение Мару Йахбаллаху III именно в соответствии с положениями своей внешней политики. В июне 1303 г. он нанес визит старому понтифику в монастыре, который тот построил вновь в Мараге и оказал ему знаки внимания, осыпал почестями и вручил подарки. [972]

Газан умер 17 мая 1304 г. Его преемником стал младший брат Олджайту (1304-1316). [973]

Сын несторианской принцессы Урук-хатун и крещенный ею под именем Николай, позднее он принял ислам под влиянием одной из своих жен. На какое-то время он даже примкнул к персидскому шиизму. [974]

В период его правления исламизация Персидского ханства продолжалась с еще большим успехом. Несторианский патриарх Map Йахбаллах, который считал, что он пользовался той же благосклонностью, что и при Газане, встретил со стороны Олджайту, как пишет биограф, только сдержанную вежливость. Мусульмане воспользовались этим, чтобы продолжить преследование несторианцев. Для того, чтобы воспрепятствовать переустройству церкви в Таурисе в мечеть, потребовалось вмешательство монгольского эмира Иранджина, принца кераитского происхождения, племянника Докуз-хатун и дяди Олджайту по материнской линии, которые, как и все кераиты относились по-прежнему с симпатией к христианству. Как мы знаем, у несторианцев находилось безопасное место, крепость Арбель или Эрбиль. Весной 1310 г. правитель страны предпринял попытку отобрать ее при помощи курдов. Несмотря на усилия Мара Йахбаллаха, направленные на то, чтобы избежать непоправимой ситуации, христианская община Арбеля подняла бунт. В конце концов цитадель была взята правительственными войсками вместе с горными курдами 1 июля 1310 г., а защитники крепости были полностью уничтожены. Map Йахбаллах пережил эти страшные события и умер в Мараге 13 ноября 1317 г., полный горечи по отношению к монголам, которым он так верно служил и которые отвергли его, как и отвергли самих себя. [975] Несмотря на отход от традиционных Чингизханидских симпатий по отношению к несторианцам, Олджайту в общем продолжил политику своего брата Газана. Несмотря на то, что уступая Газану, как сильная личность, он сумел сохранить основательные административные структуры, которые создал его предшественник. Мусульманские летописцы показывают его как либерального и добродетельного монарха. [976]

Он оставил в качестве министра великого историка Рашид ед-Дина, который был превосходным администратором и мудрым государственным деятелем, и в период его правления пользовался еще большим влиянием, чем при Газане. Рашид ед-Дину удалось склонить Олджайту к доктрине шафиитов. В то же время как и Рашид ед-Дин, Олджайту покровительствовал другому историку той эпохи – Вассафу. Олджайту наконец был инициатором большого строительства. В 1305-1306 гг. он обустроил свою столицу в Султании, на северо-западе Аджемистского Ирака, на том месте, на которое уже указывал его отец Аргун, и которое он сделал красивым. Он проявил интерес к наблюдательному посту в Мараге. Таким же как и он, прекрасным строителем показал себя Рашид ед-Дин, который воздвиг в 1309 г. целый квартал в Газании на востоке Тауриса. [977]

В вопросах внешней политики, Олджайту, несмотря на свою глубокую приверженность исламу, продолжил, подобно Газану, политику своих предков, направленную против мамелюков, объединяясь с христианской Европой. Он отправил в качестве посла к монархам Европы христианина Томаса Ильдучи. До нас дошли письма, которые он адресовал Папе Клементию V, королю Франции Филиппу Прекрасному и королю Англии Эдуарду II. В наших национальных архивах, кстати, хранится его письмо Филиппу Прекрасному, датированное маем 1305 г., в котором хан Персии выражает удовлетворение единением, которое сложилось между ним и другими представителями Чингизханидских улусов, Тамюром – Великим ханом Китая, Чапаром – правителем улуса Угэдэя, Дувой – предводителем Чагатайского улуса и Токтой – ханом Кипчакии. Олджайту выражает в нем стремление поддерживать хорошие отношения своих предшественников с руководителями христианского мира. [978]

В это же самое время между Персидским ханством и мамелюкским султанатом Египта возобновилась приграничная война. В 1304-1305 гг. мамелюки совершили разбойничьи нападения на армянское царство Цилиции, вассала монголов. Во второй раз в сражение вступили монгольские гарнизоны Малой Азии, которые нанесли им сокрушительные удары. [979]

В 1313 г. Олджайту взял в осаду крепость Рахибу, пограничное укрепление мамелюков на Среднем Востоке, но наступившая жара заставила их снять осаду до того, как капитулировал город. [980]

В Малой Азии в 1302 г. сельджукская династия сошла на нет. Монгольские вице-правители, осевшие в Конии, взяли на себя прямое управление страной. В действительности, исчезновение удобной сельджукской «ширмы» оставило монголов в прямом соприкосновении с незначительными тюркскими эмирами, которые стремились воспользоваться отсутствием централизованной власти для того, чтобы отделиться. Возьмем, к примеру, эмиров Карамана, тюркских вождей, находившихся в гористой местности Эрменека, которые намеревались с этого периода заменить сельджуков в регионе Конии, которых в свое время в 1299 г. наказал Газан. Между 1308 и 1314 гг. эмир Карамана Махмудбек стал властителем Конии. Олджайту направил против него армию во главе с военоначальником Чопаном, который вынудил того бежать и затем заставил последнего подчиниться Олджайту (1319). [981]

Со своей стороны, в связи с исчезновением сельджукского султаната, Османские турки, обосновавшиеся на северо-западе Фригии и Битюнии, приступили к расширению своих владений за счет Византийской империи. Основатель Османской империи – Осман I угрожал, в частности, крупному византийскому городу – Ницее. Император Византии – Андроник II, для того, чтобы противостоять ему, пошел на сближение с Олджайту, которому он предложил в жены свою сестру Марию. [982]

Вероятно, что в результате подобного союза монгольский воинский контингент захватил османскую провинцию Эскишехир, но оттуда он был выбит Орханом, сыном Османа. [983]

Тюрко-византийские границы на северо-западе Анатолии не представляли для монголов Персии особого интереса. Как же могли они предугадать, что небольшой османский эмират, который там возник, через один только век превратится в самую мощную мусульманскую державу мира? Они уделили особое внимание происходящему на востоке Ирана. Там они выступили против посягательств их кузенов, чагатайских ханов Трансоксианы и в то же время направляли свои усилия для недопущения реализации тайных намерений к отделению, которыми и руководствовались их собственные вассалы, афганцев, клана кертов, обосновавшихся в Герате.

В 1306 г. Олджайту направил армию под началом Данишменда Бахадура для взятия в осаду города Герата, где мелик Фахр ед-Дин, третий принц династии Кертов, вел себя как независимый монарх. Фахр ед-Дин предпочел скрыться в крепости Аман-кох, и Данишменд занял сам город Герат, но крепость, которую защищал один из военачальтников Фахр ед-Дина по имени Мохаммед Сам, продолжала оставаться неприступной. Мохаммеду Саму удалось завлечь туда доверчивого Данишменда и убить его (сентябрь 1306). Тогда Олджайту послал на Герат новую армию под командованием эмира Яссавула и Буд-жая, сына Данишменда. После длительной блокады и невероятных приключений город и крепость Герата сдались, как по причине голода, так и из-за гнусного вероломства и предательства (1307). [984]

Что касается Фахра ад-Дина, то он тем временем скончался в Аман-кохе. Но вместо того, чтобы, воспользовавшись сложившимися обстоятельствами, чтобы обессилить династию кертов, Олджайту тут же передал княжество Герата Гийат ад-Дину, брату Фахр ад-Дина (июль 1307). В какой-то момент, когда на Гийат ад-Дина пало подозрение в подготовке нового заговора, он явился с оправданием к Олджайту, ему удалось убедить того в обратном и он окончательно стал повелителем Герата (1315). [985]

Как известно, Олджайту в 1313 г. отобрал Восточный Афганистан у младшего из чагатаидов – Давуда-ходжи, чем спровоцировал вторжение самого чагатайского хана Эсенбуки, который, одержав победу на Мургабе, занял часть Хорасана (13150. Но, как об этом мы уже знаем, Персия быстро восстановила свою целостность благодаря отв леченому маневру, осуществленному Великим ханом Китая, войска которого, атаковав чагатайцев с тыла, проникли до Таласа (к 1316 г.). [986]

Но, тем не менее, некоторое время спустя стала исходить угроза чагатайского принца в изгнании по имени Яссавур, которого Олджайту имел оплошность принять и, который стремился стать независимым (1318). К счастью для Персии Яссавур был убит его личным врагом ханом «Чагатайского ханства» Кебеком (июнь 1320). [987]

В ходе этой войны эмир Герата Гийат ад-Дин из кертов, который оказался осажденным в городе силами Яссавура (май 1319), успешно оказывал сопротивление, доказывая тем самым, что он защищал дело хулагуидского лоялизма, за что правители Тауриса его горячо приветствовали. Но фактически это было делом укрепления влияния династии на княжество Герата. [988]

В конце жизни (он умер в 1329 г.) он практически стал независимым и рассматривался двором Тауриса основным передовым защитником северо-западных подступов.

Эти последние события разворачивались в период правления Абу Саида, который в двадцать лет стал преемником своего отца, умершего в Султании 16 декабря 1316 года. Абу Саид, который правил на троне с 1317 по 1334 годы, всю свою жизнь оставался игрушкой в руках монгольских вельмож, которые руководили от его имени, вступая в раздоры между собой за обладание властью и провинциями. Великий историк Рашид ад-Дин, который в качестве министра всегда стоял на защите интересов государства, был выдан камарилье и казнен из-за тяжких ложных обвинений (18 июля 1318 г.).[989]

В период первой половины правления Абу Саида власть была сосредоточена в руках монгольского сановника эмира Чопана или Джубана, [990] который с 1317 по 1327 год был истинным хозяином Персии, которой он правил, впрочем, с твердостью: в 1322 г. он подавил мятеж своего собственного сына Тимурташа, вицеправителя Малой Азии; в 1325 г. он возглавил победоносную кампанию против кипчакского ханства; в 1326 г. один из его сыновей – Хусейн одержал победу под Газной и отбросил в Трансоксиану чагатайского хана Тармаширина, который захватил Хорасан. Но в 1327 г. Абу Саид, уставший от его опеки, порвал с ним отношения. [991]

Чопан, который находился в Хорасане, стал во главе мятежа и был полон намерений пойти из Мешхеда на Азербайджан, но его войска ушли от него и ему не оставалось ничего, как скрыться в Герате при мелике Гийат ад-Дине. Тот же задушил его и «послал его палец» Абу Саиду (октябрь-ноябрь 1327 года). [992]

Один из сыновей Чопана – Тимурташ, вице-правитель Малой Азии, сбежал в Каир к мамелюкам, которые, чтобы не портить отношения с Абу Саидом, умертвили его. [993]

Конец такого сильного правителя, как Чопан, наступивший после официальной казни великого министра – Рашид ад-Дина, нанес смертельный удар по персидскому ханству. Когда через несколько лет ушел с политической сцены сам Абу Саид, не нашлось никого, ни во главе армии, ни во главе правительства для того, чтобы сохранить монголо-персидское государство. Таким образом, закатилась эра улуса Хулагу.

Смерть Чопана имела еще другое последствие: предоставление тюркской Анатолии своей собственной судьбе. После исчезновения сельджукского султаната Конии со смертью султана Масуда II, монгольские вице-правители, назначенные персидским двором для осуществления руководства страной, стали стремиться вести себя, как самостоятельные принцы. Нам известно, что Тимурташ, сын Чопана, уже строил планы к отделению. Вполне вероятно, что если бы не катастрофа с династией, он смог бы после кончины Абу Саида основать в Конии или в Кайчарии монгольский султанат Анатолии, который несомненно стал бы существенным препятствием для расцвета Османской империи. [994]

И напротив, падение Тимурташа в 1327 г., за которой восемь лет спустя последовала смерть Абу Саида, лишила Анатолию хозяина и развязала руки местным тюркским эмирам в Карамане на юго-востоке и в Османии на северо-западе. Стремительный рост Османской империи косвенно был обязан драматическим событиям монгольской монархии в Персии в эти исключительно решающие 1327-1335 годы.

Смерть Абу Саида (30 ноября 1335 г.) привела к распаду монгольского ханства в Персии. Вместо того, чтобы избрать нового хана династии Хулагу, сановники избрали на это место Чингизханида из другой ветви Арпагаона или Арпакавана, потомка по линии Арик-боги, брата Мунке, Хулагу и Хубилая. В 1336 г. этот неожиданно избранный хан был побежден и убит мятежным правителем. [995]

Затем два феодала, вокруг которых разделилась монгольская знать, стали бороться под прикрытием марионеточных правителей. Один из них правил Малой Азией, Хасан Бузург (длинный) или Хасан Джалаир, как его называли в честь монгольского клана, выходцем из которого он был. [996]

Другой правитель – Хасан Кючюк (маленький), также монгол по происхождению, был внуком Чопана, избегавшего гибели от своих сородичей. [997]

В 1338 г. Хасан, сын Чопана, сумел отторгнуть Таурис, столицу страны у своего соперника Джалаира. Он смог создать царство на северо-западе, включая Азербайджан и Аджемистский Ирак, владения, которые после его смерти (1343) перешли к его брату Ашрафу, который занял его престол со столицей в Таурисе. [998]

В этот период Джалаир правил в Багдаде, где в 1340 году он объявил себя независимым правителем и откуда в 1347 году он отразил все нападения Ашрафа, сына Чопана.

В разгар этой анархии произошло иностранное вторжение. В 1355 г. Джанибек, хан Кипчакии (Южная Россия) вошел в Азербайджан и убил Ашрафа, сына Чопана, затем возвратился в Россию, не предпринимая ровно ничего, чтобы упрочить свое завоевание. [999] Такой катастрофический оборот событий пошел на пользу Джалаи-рам. Джалаир Хасан Бузук также скончался (1356), его сын Увейс, который стал преемником Багдадского трона, направился на Азербайджан и после первой неудачи, все же завоевал его (1358). [1000]

Одновременно правитель Багдада и Тауриса, он находился у власти до самой смерти (1374) в Западной Персии и на его место пришел Хусейн Джалаир (1374-1382). Ахмед Джалаир, брат и преемник Хусейна, как мы это увидим, вступит в соперничество с Тамерланом за право обладания Таурисом и Багдадом.

В это же время в Герате и Хорасане афганское королевство кертов стало полностью независимым. Искусный правитель – Гийат ад-Дин умер в октябре 1329 г., а его два старших сына – Шемс ад- Дин II и Хафиз находились у власти всего нескольтко месяцев. Но Моиз ад-Дин, третий сын Гийат ад-Дина, который стал правителем, несмотря на свой юный возраст, в период своего длительного правления (1332-1370), создал из своего царства относительно мощное государство, которое смело вмешалось в какой-то момент в дела Трансоксианы. [1001]

В Западном Хорасане ничем не примечательный главарь банды, Абдер Раззак, который, в полном разгаре всеобщей анархии, захватил в 1337 г. крепость Себзавар, создал новое княжество сарбедарцев. Его брат Ваджих ад-Дин Масуд, умертвивший его (1338), продолжил его дело, захватив тотчас же Нишапур. [1002]

Монгольский принц по имени Тога Тимур, потомок Кассара, брата Чингиз-хана, также в условиях полной неразберихи в стране, был провозглашен ханом в 1337 г. [1003]

Он обосновался в Бистаме на северо-западе Хорасана и правил также в Мазандеране. Он способствовал расцвету Мешхеда и нам известно, что он проводил лето неподалеку от него в Радкане, а зимовал в Гуржене, у Каспийского моря. Сарбедарцы номинально признавали его сюзеренитет. К декабрю 1353 г. они убили Тогу Тимура и таким образом стали единственными властителями всего северо-запада Хорасана, а керты владели юго-востоком. Разумеется, эти два иранских клана вели между собой ожесточенную войну, осложненную политическими мотивами: керты были афганскими суннитами, сарбедарцы – персидскими шиитами.

Третья иранская или точнее арабо-иранская династия мозафферидов владела Кирманом и Фарсом. [1004]

Ее основатель – араб Мобарис ед-Дин Мохаммед, обосновавшийся уже в Йезде и Кирмане, стал хозяином Шираза (1353) и Исфагана (1356-1357). В 1358 г. он был низложен и лишен зрения своим сыном Шах Шуджой (умер в 1384 г.), который стал его преемником в Ширазе, в то время как Исфаган перешел другим мозафферидам.

Чтобы завершить эту картину, обратим внимание на то, что среди властителей той эпохи зарождались уже правители другой эпохи, скорее отдаленного будущего, как к примеру в Западной Персии, где тюркское племя было кочевым, которое по названию своего символа называлось племенем Черной Овцы, Кара Коюнлу. Члены этого племени при разделе хулагуидского ханства, находились в армянской провинции Муш и претендовали вплоть до Мосула, откуда Увейс Джалаир прогнал их (к 1336 г.). После смерти Увейса (1374), предводитель Кара Коюнлу – Байрам Хваджа вновь оккупировал Мосул и Синджар. Его внук Кара Юсуф расширил владения своего клана, отобрав у джалаиров город Таурис (1387), откуда он был изгнан только Тамерланом. [1005]

В древней Малой Азии сельджукидов, лишенных юридических прав на имущество в результате постепенного спада знатного сельджукского клана (к 1304), затем падения сюзеренного ханства Персии, две тюркских группировки враждовали из-за Кападоса. В Сиваше и Кайчарии это был клан Артена-оглу, который унаследовал с 1380 по 1399 год известный тюркский поэт Бурхан ад-Дин, [1006] на смену которому в 1400 г. пришел другой тюркский клан под названием Белая Овца (Ак Коюнлу). [1007]

Наконец, в Ларанде (нынешний Караман) обосновалась тоже тюркская династия эмиров Карамана, которая на каком-то отрезке времени боролась за гегемонию в Малой Азии и передачу прав сельджукских султанов османским тюркам битино-фригийских пограничных территорий. [1008]

Далее мы узнаем о том, как Тамерлан ворвался в мир раздора и соперничества. [1009]

Известно, что Чингиз-хан отдал своему сыну Джучи, который умер в феврале 1227 г., на шесть месяцев раньше самого Чингизхана, долины к западу от Иртыша, где находятся современные Семипалатинск, Акмолинск, Тургай, Уральск, Адай и собственно Хорезм (Хива). Перед смертью Чингиз-хан завещал эти владения детям Джучи, и в основном второму из них – Батыю, который, после победоносных кампаний 1236-1240 гг., присоединил все бывшие кипчакские и булгарские территории, не говоря уже о сюзеренитете над русскими княжествами. [1010]

Только европейская часть ханства составляла необъятные владения: прежде всего продольная зона северных степей Черного моря, бассейн реки Урал, нижнее течение Дона, Донца, Днепра и Буга, устье Днестра и нижнее течение реки Прут, степи, которые простирались до Северного Кавказа в бассейнах рек Кубани, Кумы и Терека, словом, вся древняя Скифская Европа. Что же касается страны булгар, то там к Батыю отошли земледельческие и лесные зоны, орошаемые Средней Волгой и ее притоком Камой. Геродот описывает древнюю Скифию, говоря о ней, как о "малозаселенном пространстве" с безграничными степями, как о "Европейской Монголии", о которой Рубрук говорит следующее: "Постепенно продвигаясь дальше на Восток, на нашем пути мы видели только небо и землю и иногда с правой стороны море, через каждые два льё путешествия мы обнаруживали, то тут, то там, куманские захоронения (курганы)". [1011]

В этих безлюдных пространствах кочевали монгольские орды или скорее – тюркские войска, возглавляемые монголами, так как "завещание" Чингиз-хана, как об этом говорит Рашид ад-Дин, передало Батыю только четыре тысячи коренных монголов. Вся же оставшаяся часть армий состояла из представителей разных союзнических тюркских племен: кипчаков, булгар, огузов и т.д., что объясняет тот факт, что ханство Джучи так быстро тюркизировалось. [1012]

Батый кочевал вдоль Волги, поднимаясь весной к бывшей стране булгар со стороны Камы, где располагался торговый город булгар, являвшийся центром чеканки монет, а в августе спускался к устью реки, где была его ставка, послужившая основанием будущей столицы, великого Сарая. [1013]

Именно там, в нижней части Волги он принял Рубрука в своем ханском шатре: "Батый находился на высоком сиденье или троне, размерами с кровать, покрытом золотом и к которому вели три ступеньки. Рядом с ним находилась одна из его жен. Другие присутствующие располагались с правой и с левой стороны от нее. У входа в шатер стояла скамья, где стояли сосуды с кумысом (перебродившее кобылье молоко) и крупные золотые и серебряные чаши, украшенные драгоценными камнями. Батый смотрел на нас, не отводя глаз. Лицо его было красноватого цвета, и т.д." [1014]

Один из братьев Батыя по имени Орда, который являлся старшим братом в семье, хотя он ничем особенным не выделялся, получил в удел территорию современного Казахстана. [1015]

Его владения включали на юге левый берег Сырдарьи, примерно начиная от города Сыгнака у гор Каратау, до дельты реки, впадающей в Аральское озеро, а также, наверняка, полосу суши левого берега до дельты Амударьи. то есть всей восточной стороны озера; на севере – бассейн Сарысу и массив Улугтага (Улытау), разделяющий это место от Тургая. Последний преемник Орды-Токтамыш взял в свое подчинение в 1376 г. города Сыгнак и Отрар, находившиеся на стыке с оседлым миром. [1016]

Ханство Батыя известно в истории как кипчакское ханство и ханство Золотой Орды (Алтан-ордо, Алтун-орду), а ханство Орды под именем Белой Орды (Чаган-ордо, Ак-Орду).

Другой брат Батыя-Шейбан, проявивший себя в 1241 году во время похода на Венгрию, получил во владение земли к северу от территории Орды, то есть вотчину на востоке и юго-востоке Южного Урала, в частности, в этом направлении, значительную часть нынешней провинции Актюбинска и Тургая. Вероятно, что в летнее время эта орда кочевала между Уральскими горами, рекой Илек (приток реки Урал на юге Оренбурга) и рекой Иргизом; зимой он перекочевывал в направлении юга, ближе к улусу Орды. Шейбаниды в дальнейшем расширили свои владения, включая Западную Сибирь. [1017]

Говоря об основной орде, мы видели, что Батый, правление которого длилось с 1227 по 1255 г., оказал существенное влияние на общую монгольскую политику, и он являлся главным действующим лицом (несомненно, с согласия его брата Орды) старшей ветви Чингизханидов. [1018] Однако следует заметить, что он никогда не претендовал на высшее главенство в ханстве. Даже в самом начале он с уважением отнесся к решениям своего предка, оставившего в наследство империю династии Угэдэя. Подобная воздержанность на самом деле объясняется фактами, вызывающими сомнения в родовой принадлежности Джучи. Ходили слухи, что Бертэ, жена Чингиз-хана, мать четырех имперских принцев была украдена одним из татарских военоначальников, и, может быть, тогда и был зачат Джучи? Видимо, в данном случае этот вопрос умышленно скрывался. [1019]

Впрочем, наблюдалось прохладное отношение Чингиз-хана к своему старшему сыну, странное поведение Джучи после осады Ургенча, когда он провел последние пять лет своей жизни в своих вотчинах в Тургае, Эмбе и Урале, не принимая участия в походах Чингиз-хана; в конце концов разногласия между отцом и сыном стали известны всем. [1020]

Подобного рода факты с самого начала предопределили джучидам весьма скромную роль. Батый же взял реванш в 1250-1251 гг., сыграв решающую роль, как мы это видели, в низложении династии Угэдэя и прихода на трон династии Тулуя. Мы привели пример его решительного вторжения в Алакмаке в 1250 г., показали как в 1251 г. он послал своего брата Берке в Монголию для того, чтобы поставить правителем Монгка, сына Тулуя, которому он был обязан, в ущерб династии Угэдэя. [1021]

Монгка, впрочем, стал должником Батыя. Он заявил Рубруку в 1254 г., что его могущество и могущество Батыя распространилось по всей земле, подобно лучам солнца, что вызвало мысль о некоторого рода кондоминимуме или неразделимой империи. Рубрук, кстати, отмечает, что на территории, где правил Монгка, посланникам Батыя оказывалось больше почтения, чем посланникам Монгка у Батыя. [1022]

Впрочем, как об этом говорит Бартольд, между 1251-1255 годами монгольский мир практически был поделен между Великим ханом Монгкой и "старейшиной" Батыем, границы владений которых проходили через степи между Чу и Таласом. [1023]

Батый пользовался среди других членов Чингизханидской династии положением верховного арбитра, и вершителем власти. Что касается самого Батыя, то отношение к нему было неоднозначным. Монголы звали его Саинханом, "хорошим монархом", и воздавали ему хвалу за его добродушие и щедрость. Что же касается характеристики, данной ему христианским миром, то он предстает нам как виновник неслыханных злодеяний в период военных кампаний 1237-1241 гг. в России, Польше и Венгрии. Плано Карпини сумировал эти несоответствия, характеризуя его как "мягкого, приветливого и благожелательного по отношению к своим, но невероятно жестокого в военных кампаниях". [1024]

Этот "Европейский поход" 1237-1241 годов в славянскую Русь, Польшу, Силезию, Моравию, Венгрию и Румынию, в котором приняли участие представители всех Чингизханидских родовых ветвей, был проведен собственно в пользу Батыя. Он был его предводителем, по крайней мере на официальном уровне (стратегическое руководство от его имени возглавлял Суботай). И только он один извлек из этого пользу. Были разгромлены не только последние кипчакские тюрки, но ему покорились русские княжества Рязани, Суздали, Твери, Киева и Галиции. В течение более чем двух столетий они оставались вассалами Золотой Орды. Эта вассальная зависимость была настолько сильной до конца XV в., что хан назначал и расправлялся по своему усмотрению с русскими князьями, которые были обязаны являться к нему с "челобитием" в его резиденцию на нижней Волге. Подобная политика униженной зависимости была начата Великим князем Владимиром Ярославлем, который в 1243 г. преклонил колени перед Батыем и был признан им "старейшиной русских князей". [1025]

В 1250 г. князь Данила Галицийский (принявший княжеский титул в 1255 г.), также подчинился ему и попросил его освящения. Великий князь Александр Невский (1252-1263), сын и наследник Ярослава, извлек двойную выгоду от жесткого монгольского протектората для того, чтобы по меньшей мере противостоять врагам Руси со стороны прибалтов. Такого рода зависимость была единственным средством, позволившими Руси пережить эти ужасные времена. Московия оставалась порабощенной до своего освобождения Иваном III в конце XV в.

История кипчакского ханства разительно отличается от истории других Чингизханидских ханств. После одержанных побед в других странах, завоеванных монголами, последние более или менее приспосабливались к среде и плохо или хорошо, уживались с побежденными. И в то время как в Китае же Хубилай и его потомки становились китайцами, а потомки Хулагу в лице Газана, Олжайты и Абу-Саида стали в Иране персидскими султанами, их собратья-ханы Южной России не были ассимилированы славяно-византийской цивилизацией, не стали русскими. Как об этом свидетельствует географический словник, они остались "кипчакскими ханами", т.е. представителями тюркской орды, которая носила это название, и были простыми продолжателями этих "куманских" тюрков или половцев без прошлого, не оставивших память о себе и в конце концов пребывание которых в русских степях выглядит для истории так, словно их там и вовсе не было. Не внесло никаких изменений в эту ситуацию и принятие ислама кипчакскими монгольскими ханами, которое было поверхностным с культурной точки зрения и разобщающим с европейской точки зрения. И напротив, исламизация, которая в действительности не приобщала их к древней цивилизации Ирана и Египта, завершила их отделение от западного мира, что привело к тому, что они, как это случилось позже с Османской империей, стали чужеродными на европейской земле, которые не могли не ассимилироваться, ни быть ассимилированными. [1026]

В течение всего периода существования Золотой Орды, Азия начиналась с южных окраин Киева. Плано Карпини и Рубрук удачно выразили впечатление, которое было у людей, пришедших с Запада, прибывших в ханство Батыя, которое выражалось в том, что это был совершенно другой мир. [1027] Конечно, у хазарских тюрков X века было больше "западного", чем у наследников Джучи. [1028]

Тем не менее следует сказать, что судьба могла повернуться иначе. Что бы не говорил об этом Рубрук, который имел неприятные впечатления от невежества и пьянства несторианского духовенства, и не очень глубоко вник в политическую миссию несторианской церкви в монгольской империи, христианство прижилось даже в доме самого Батыя. [1029]

Сартак, сын Батыя, стал несторианцем вопреки утверждениям францисканского путешественника. [1030]

По данному поводу к тому же выводу пришли армянские (Киракос), сирийские (Бар Эбрауэс) и мусульманские (Джузджани и Джувейни) источники. [1031]

И лишь ряд трагических обстоятельств не позволил несторианскому монарху занять отцовский трон. Когда Батый в возрасте сорока восьми лет скончался в 1255 г. в своей ставке на нижней Волге, Сартак находился в Монголии, куда он направился, чтобы оказать почести другу своего отца – Великому хану Монгка. Монгка вручил ему кипчакское ханство, но Сартак умер или по пути обратно в ставку или после возвращения к себе на Волгу. Монгка тогда назначил кипчакским ханом молодого принца Улакчи, которого Джувейни представляет сыном, а Рашид ад-Дин считает братом Сартака. Регентство было передано Боракчин, вдове Батыя. Но Улакчи скончался в 1257 г. и ханом кипчаков стал Берке, брат Батыя. [1032]

Правление Берке (примерно между 1257-1266 годами) окончательно определило дальнейшее развитие кипчакского ханства. [1033]

Что бы не предполагал Рубрук, если бы Сартак был жив, можно сказать, что христианство пользовалось бы благосклонностью монарха. Берке же, наоборот, склонялся больше к исламу. Не из-за того что монголы отказались от религиозной терпимости, привычной для всей Чингизханидской династии. Несторианство было одной из религий, существовавшей в империи и было бы оплошностью тут же запретить его. Но в конце концов и особенно во внешней политике, симпатии правителя оказались скорее на мусульманской стороне. С учетом доводов Бартольда и назревших тенденций в ту эпоху, следует признать по этому поводу, что это было начало принятия ислама кипчакским ханством. [1034]

Берке, как мы это видели, был замешан во всех междоусобных войнах между Чингизханидами. Нам известно, что он был на стороне Арикбоги против Хубилая, не оказывая, между прочим, эффективной помощи. [1035] Он воевал затем, но безуспешно, против чагатайского хана Туркестана – Альгу, который между 1262 и 1265 гг. отобрал у него Хорезм, страну, которая до тех пор рассматривалась как принадлежащая кипчакскому ханству и, которая, с тех пор стала частью чагатайского ханства. Некоторое время спустя (до 1266 г.) Альгу отнял даже у Берке Орды, брата Берке, местность Отрара, промежуточный караванный этап на северном берегу среднего течения Сырдарьи, разрушил этот город, который связывал степи Западного Чу с чагатайским ханством, тем самым нанеся ущерб потомкам Джучи. Берке, об этом мы будем еще говорить, ничего не смог предпринять против этого врага, так как его основные военные силы находились на Кавказе. [1036]

Если симпатии Берке к исламу, как об этом пишут арабо-персидские историки, не явились причиной разрыва с персидским ханом Хулагу, по крайней мере они явились дипломатическим поводом в этой конъюнктурной обстановке. Персидские историки отмечают, что кипчакский хан в самом деле ставил Хулагу в упрек, что тот без согласования с другими Чингизханидскими сановниками устроил массовую бойню в Багдаде и предал казни халифа. [1037]

Практически династия Джучи рассматривала утверждение Хулагу в Азербайджане как незаконный захват и посягательство на права других. [1038]

Что же касается своих кузенов, персидских монголов, он не колеблясь заключил союз с личными врагами Чингизханидов, с ярыми сторонниками мусульманского сопротивления, с мамелюками Египта, которыми руководил султан Бейбарс. Начиная с 1,261 года, две стороны обменялись посольскими делегациями, представители Бейбарса прибыли в Солодажу (Судак) в Крыму, а посланники Берке прибыли в Александрию. В 1263 г. между двумя монархами было заключено четкое соглашение, направленное против персидского ханства. [1039]

Бейбарс извлек из этого двойную выгоду. Отныне у него появилась возможность набирать в свои войска кипчакских тюрков из Золотой Орды, пополнять армию новыми мамелюками (он сам, как известно, был из тюрков-кипчаков). Благодаря самой удачной дипломатической победе, Бейбарс помог Чингизханидам нейтрализовать одних другими. Ему удалось, опираясь на поддержку династии Джучи, благодаря диверсиям, проведенным Берку на Кавказе, окончательно остановить продвижение Хулагу в сторону Сирии. Испытывая угрозу наступления на Дербент, персидские ханы не могли больше, со стороны Алеппо, взять реванш от поражения Эн Джалуда. Хулагу, как мы об этом говорили выше, очень ясно осознал ущерб, который нанес ему Берке. В ноябре-декабре 1262 г., как мы это знаем, он перешел дербентский пролив, являвшийся разделительной полосой между двумя ханствами, дошел до Терека, но некоторое время спустя, у реки, на него неожиданно напали его враги и он был отброшен в сторону Азербайджана вражеской армией под командованием Ногая, младшего племянника Берке. [1040]

Множество всадников армии Хулагу утонули при переходе Терека по льду, который треснул под копытами лошадей. Таковыми были печальные последствия раздоров между Чингизханидами: Хулагу казнил всех торговцев кипчакского происхождения, которые были в Персии. Берке расправился таким же образом с персидскими негоциантами, которые торговали с кипчаками. [1041]

В 1266 г. Ногай переправился, в свою очередь, через Дербентский пролив, пересек Куру и стал непосредственно угрожать Азербайджану, центру персидского ханства. Но он потерпел поражение в Аксу от Абаки, преемника Хулагу в качестве хана Персии. Ногай был ранен в глаз, а его армия в беспорядке отступила к Ширвану. Берке явился лично, возглавив военное подкрепление. Он поднялся вдоль северного берега Куры, чтобы перейти реку и пойти в направлении Тифлиса, но умер в этом же 1266 г.

Что касается христианской Европы, то русский князь Даниил Галицийский восстал против монгольского покровительства (1257). Он рискнул даже атаковать границы ханства, но быстро был возвращен в подчинение без личного вмешательства Берке и по приказу хана снес большинство крепостей, которые он возвел. С другой стороны, хроника Кромеруса, относящаяся к 1259 г., свидетельствует о новом кавалерийском продвижении монголов на Запад. После вторжения в Литву, они вырезали всех жителей, которые не успели укрыться в лесах или болотах, затем монголы вошли в Польшу со вспомогательными отрядами русских, которых они вынудили следовать за ними. "После того, как они сожгли во второй раз Сандомиры, они взяли в осаду цитадель, за которой укрылись жители. Комендант крепости Пьер де Крэмпа отказался сдаваться. Монголы отправили к нему брата и сына Даниила Галицийского, который убедил последнего сдаться на очень благоприятных условиях. Монголы, тотчас же, как обычно, совершая клятвопреступление, уничтожили всех несчастных защитников. Оттуда они двинулись на Краков, который сожгли дотла. Король Болеслав Целомудренный укрылся в Венгрии. Монголы опустошили страну вплоть до Бытома в районе Оппельна и вернулись в Кипчакию спустя три месяца, нагруженные богатой добычей".

В период правления Берке монголы Кипчакии участвовали в решении балканских проблем. В частности, по просьбе Константина Теша, царя болгар, они вступили в борьбу против византийского императора Михаила Палеолога. Монгольский принц Ногай, младший племянник Берке, пересек Дунай с 20 000 всадниками. Михаил Палеолог двинулся к ним навстречу, но по мнению Жоржа Рахимера, греки по прибытию к болгарской границе, были охвачены паникой при виде монголов. Они бросились врассыпную и были почти все уничтожены (весна 1265 г.). Михаил Палеолог добрался до Константинополя на генуэзском судне, в то время как монголы опустошили Фракию. [1042]

В течение этого похода (а по некоторым источникам, только в зимнее время 1269-1270 годов), Ногай освободил бывшего сельджукского султана Кай-Кавуса II, который жил в полу-неволе в Константинополе. Кай-Кавус последовал за монголами, которые возвращались к себе домой с награбленным. Он женился на дочери хана Берке, который отдал ему во владение город Саладжу или Судак (в 1265-1266 годах), важный центр торговли в Крыму. [1043]

Тем не менее, Михаил Палеолог понял значимость монгольского фактора. Он отдал замуж свою внебрачную дочь Ефросинью за могущественного Ногая и выслал ему замечательные шелковые ткани, на что Чингизханид, впрочем, заявил, что он предпочитает бараньи шкуры. [1044]

Но союз, который, как мы увидим, отныне был заключен между Михаилом Палеологом и кипчакским ханством, сослужил большую пользу первому. В какой-то период между ними и мамелюкским султанатом Египта возник настоящий Тройственный Союз, направленный одновременно против романских народов (Шарль Анжуйский, Венеция) и Персидского ханства. [1045]

Мамелюкские дипломатические посланники оставили нам почти живой портрет Берке: это был настоящий монгол, с желтоватым цветом лица, с редкой бородой, с волосами, собранными в косу за ушами. На голове у него был высокий колпак, на одном ухе висела золотая круглая серьга с драгоценным камнем. Он был опоясан болгарским зеленым кожаным поясом, украшенном золотом и драгоценными камнями. На ногах у него были красные кожаные сапоги.

У первых монголов Кипчакии не было других резиденций, кроме огромных стоянок из юрт и повозок, которые в соответствии с временами года перемещались вдоль берегов Волги и вызвали впечатление у Рубрука передвигающихся городов. Берке отдал приказ или завершил создание оседлого города Сарая, строительство которого возможно было начато при Батые. Этот город, где постройки концентрировались вокруг привычной стоянки Батыя, располагался на правом берегу нижнего Поволжья, около устья реки, впадавшей в Каспийское море. Если только, как говорит Бартольд, Сарай Батыя не соответствовал нынешнему поселению Селитренное и не был отдален от Сарая, построенного Берке, который можно соотнести с сегодняшним Царицыным. [1046]

Что бы там ни было, Сарай Берке выполнял функцию столицы кипчакского ханства с 1253 г., даты ее основания, до 1395 г., когда она была разрушена Тамерланом. К тому же, по сравнению с бывшей столицей хазаров, располагавшейся по соседству, [1047] она быстро приобрела значительный торговый статус, как передовое месторасположение караванов, которые отправлялись в Центральную Азию и Дальний Восток через Отрар, Алмалык, Бешбалык, Хами, страну тангутов, онгутов и Пекин. [1048]

Берке и его преемники, в частности, ханы Узбек и Джанибек, пригласили в Сарай мусульманских богословов как ханефитского, так и шафеитского толка, которые активизировали исламизацию страны. [1049]

Преемником Берке стал его племянник – Мангу Тимур (по-тюрк.) или Монгка Теймюр (по-монг.), внук Батыя по линии Тутукана или Тукукана. [1050]

Мангу Тимур, который правил в Кипчакии с 1266 по 1280 гг., во время междоусобных войн Чингизханидов Центральной Азии, был на стороне угэдэйца Кайду, хана Имиля, против чагатайца Барака, хана Туркестана. Как известно, в 1269 г. он послал в Центральную Азию 50.000 человек под командованием принца Беркеджара, который помог Кайду в победе над Бараком. [1051]

В борьбе, направленной на оказание помощи Кайду, чтобы вырвать империю у Великого хана Хубилая, Мангу Тимур, по крайней мере дипломатическим путём, привлек на свою сторону Кайду. Известно, что в 1277 году ему был передан принц Номохан, сын Хубилая, который был взят в плен в Монголии, и которого, впрочем, он в дальнейшем вернул его отцу. [1052]

Благодаря этим событиям, кипчакское ханство утвердило свою независимость от Великого хана. Золотые монеты Золотой Орды, отчеканенные в городе Булгар, носившие до тех пор имена Великих ханов, носили теперь имена только Мангу Тимура и его преемников.

Мангу Тимур продолжал политику, выработанную Берке по отношению к мамелюкскому султанату Египта с одной стороны, и по отношению к византийской империи с другой стороны. Он составил указ, увековечивающий на земле ханства привилегии священников православной греческой церкви и неоднократно посылал архиепископа Сарая-Теогноста в качестве посла в Константинополь. [1053]

Туда Мангу (1280-1287), брат и преемник Мангу Тимура, который по свидетельству Новайри, был очень набожным мусульманином, "строго соблюдавшим говенье (уразу), постоянно окруженным шейхами и факирами", представлял из себя никчемного правителя. Он был вынужден отказаться от власти и на престол был возведен Тула-бука (1287-1290), племянник двух предыдущих ханов. Истинным хозяином ханства был Ногай, представитель младшей джучидской ветви, который возглавлял военные походы против Персии в бытность Берке, в 1262 г. и в 1266 гг., а также против византийской империи в 1265 р. [1054]

Францисканец Ладислас, глава миссии Газарии (Крым), давая отчет генералу своей гильдии 10 апреля 1287 года о посещении его братом Моисом кипчакских правителей, говорит о Ногае в тех же тонах, что и о Тула-буке и называет его соимператором. [1055]

Кажется, что в то время как собственное владение Туды-Мангу, затем Тула-буки располагалось в пределах Сарая, в нижнем Поволжье, владения Ногая находились в районе Дона и Донца. [1056]

Из летописи францисканцев следует, что Ногай не был настроен враждебно к христианству: одна из его жен Алака, которую францисканцы звали Джайлакой и Пакимерой, явилась к францисканцам, чтобы пройти обряд крещения в Киркьере или Чуфуткале. Мусульмане сняли колокол с католической часовни Солхата или Со-лгата в Крыму, и монгольский сановник прибыл для наказания виновных и т.д.

Ногай проявил себя по отношению к византийцам, как достаточно верный союзник. В 1280 г. он помог им свергнуть короля болгар Ивайло или Лаханаса, на место которого после многочисленных событий был вознесен на трон Тырново, с их позволения, боярин "куманского" происхождения, то есть тюрк-кипчак по имени Жорж Тертерий. [1057] В период правления Тертерия (1280-1292), как об этом говорили П. Ников и Ж. Каген, Болгария перешла под действительный протекторат монголов, тесно связанных с самим Ногаем. Сын Тертерия – Святослав был взят в заложники при дворе Ногая, а его сестра вышла замуж за Чаку или Джеку, сына грозного монгольского предводителя. [1058] Могущество Ногая вызвало недовольство у молодого хана Тула-буки, который собрал армию, чтобы свергнуть последнего; но старый вояка сумел усыпить бдительность Тула-буки и пригласил его на дружескую встречу, которая оказалась настоящей западней. В самом разгаре переговоров молодой правитель был окружен воинами Ногая, сброшен с седла и связан по рукам и ногам. Ногай выдал его сыну Мангу Тимура по имени Токтай, Токта или Токтоа, который был личным врагом несчастного принца и который предал его смерти. После этих событий Ногай посадил на трон этого же Токтая, будучи уверенным в том, что прежде всего новый хан станет послушной игрушкой в его руках (1290). Но Токтай также не смог долго терпеть попечительство вершителя судеб. Он атаковал Ногая и при первой же битве у Дона в 1297 г. был полностью разгромлен. Ногай уже на склоне лет допустил ошибку, не пойдя на Сарай, куда ушел его противник. [1059]

В 1299 г. во второй битве, развернувшейся у Днепра, он проиграл Токтаю, оставшись наедине. "Его сыновья и войска спешно отступили на исходе дня правитель был уже достаточно стар, его густые брови застилали ему глаза. Его подобрал русский солдат из армии Токтая, который намеревался покончить с ним. Ногай признался, что он хан и попросил солдата отвести его к Токтаю, но русский воин отрубил ему голову, отнеся ее потом хану. Токтай был удручен смертью старого правителя и в наказание казнил убийцу". [1060]

Сыновья Ногая попытались унаследовать его власть, но из-за междоусобиц Токтаю удалось разгромить их. Один из сыновей Ногая – Чака, за которым Токтай устроил погоню, по свидетельству Новайри, укрылся вначале у башкиров, затем у азесов (аланов), и далее в Болгарии, где правил его зять Святослав, который опасаясь репрессий со стороны хана Токтая, казнил Чаку в Тырново (1300). [1061]

В то время как междоусобные войны наводили смуту на Золотую Орду, Белая Орда в степях Сарысу и Тургая, по свидетельству Рашид ад-Дина, под предводительством хана Найана или вернее Баяна (1301-1309), внука основателя Орды, находилась в состоянии вражды из-за восстания его кузена и соперника Куйлека или Коблука, которого поддерживал угэдэйский хан Имиля-Кайду и чагатайский хан Трансоксианы – Дува, которые правили в Туркестане. Баян стремился заручиться поддержкой великого хана Китая Теймюра, но из-за разделявшего их расстояния не смог получить конкретной помощи. Однако, ему удалось остаться властителем родных степей. [1062]

В течение полувека генуэзцы и крымские венецианцы установили свои фактории в Газарии (Хазарии), название, доставшееся от тюркской народности, когда-то там проживавшей. И, кажется, в 1266 г., монгольские правители предоставили генуэзцам в Каффе участок для устройства консульства и создания складских помещений, что положило начало обустройства крупной генуэзской колонии в Крыму. [1063]

Итальянские негоцианты торговали даже в нижнем Поволжье в г. Сарае, столице кипчакских ханов, где велась торговля пушниной из северных краев. Нам известно также то, что они покупали там молодых рабов тюркского происхождения, которых они перепродавали мамелюкам Египта, поставляя им, таким образом, новых воинов. Хан Токтай, недовольный тем, что из-за подобной торговли степь лишалась лучших своих сыновей, стал враждебно относиться к итальянским торговцам. В 1307 г. он арестовал генуэзских торговцев в Сарае, затем направил армию для нападения на генуэзскую колонию в Каффе. 20 мая 1308 г. Генуэзские колонисты сами сожгли город и ушли восвояси на своих торговых судах. Ситуация оставалась напряженной до самой смерти Токтая (август 1312). [1064]

На смену Токтаю пришел его племянник – Узбек (1312-1340). [1065] Сведения, касающиеся его религиозных взглядов являются достаточно противоречивыми. По словам Рашид ад-Дина, в период правления Токтая, Узбек вызвал недовольство монгольских правителей своим безграничным мусульманским прозелитизмом: "Они ему говорили: Довольствуйся нашим послушанием. Какое тебе дело до нашей религии? И почему мы должны отказаться от яссака Чингиз-хана ради арабской религии?" После смерти Токтая, монгольские правители, прежде чем назначить ханом сына покойного, приняли решение устранить кандидатуру Узбека, пригласив его на празднество, где планировали убить его. Но Узбек, осведомленный о готовящейся расправе, быстро умчался и вернулся со своей армией. Он окружил место проведения празднества, и разом уничтожил заговорщиков и наследника Токтая, после чего сам взошел на трон. По просьбе мамлюкского султана Египта – Эн-Насира, после длительных проволочек он решил выдать за него замуж Чингизханидскую принцессу, что было невиданной благосклонностью в понимании монголов и тесно сближало кипчакское ханство с официальными сторонниками ислама (1320). [1066]

Однако, магометанские устремления Узбека не помешали ему проявить себя весьма либеральным по отношению к христианству. [1067]

В своем письменном послании от 13 июля 1338 г. Папа Иоан XXII выражает благодарность хану за его доброжелательное отношение к католическим миссиям. [1068]

В 1339 г. Узбек принял францисканца Жана де Мариньоли, посланника Папы Бенедикта XII, который направил ему в качестве подарка отменного боевого скакуна, прежде чем продолжить путь в Кипчакию в направлении государства Чагатая и в Пекин. [1069]

В то же самое время Узбек заключил торговое соглашение с генуэзцами и венецианцами. Послы Генуи – Антонио Грильо и Николо ди Пагана, получили разрешение на восстановление фактории и строительство складских помещений в Каффе. С 1316 г. эта колония вновь развернула свою деятельность. [1070]

В 1332 г. Узбек даже позволил венецианцам развернуть факторию в Тане, в устье реки Дон. [1071]

Что же касается русской стороны, то жители Твери уничтожили 15 августа 1327 г. монгольских эмиссаров, прибывших для взимания податей и даже казнили одного из кузенов Узбека. Хан распорядился наказать князя московского Ивана. В связи с этим, он направил пятидесятитысячную армию. Московские князья заложили основы их будущего величия, именно в качестве исполнителей воли хана.

Хан Джанибек (1340-1357), сын и преемник Узбека, начал с подтверждения своих привилегий (1342), но после стычки между итальянцами и мусульманами, вспыхнувшей в Тане в 1343 г., он изгнал венецианцев и генуэзцев из Таны, и дважды атаковал Каффу (1343,1345). [1072]

Генуэзская колония, впрочем, оказала ему такое достойное сопротивление, что он был вынужден снять осаду города. [1073] Тогда Генуя и Венеция заблокировали монгольские берега Черного моря на восток от Керчи. В итоге, в 1347 г. Джанибек был вынужден дать разрешение на восстановление колонии в Тане. [1074]

Враждебное отношение к пришельцам с Запада сопровождалось новой волной исламизации. Успехи в упрочении позиций ислама, которые были весьма ощутимы, в период правления Узбека, принесли положительные результаты, также как и растущее влияние мамелюкского Египта во всех областях общественно-политической жизни. От традиционной религиозной терпимости Чингизханидов Белая Орда переходила к "всеобщему" мусульманскому фанатизму мамелюков. [1075] Джанибек воспользовался беспорядками, царившими в Персии после падения хулагидского ханства, для того, чтобы реализовать давнишнюю мечту династии: завоевание Азербайджана. В 1355 г. ему удалось захватить эту провинцию вместе с Таурисом, бывшей столицы персидских ханов. Он напал на местного правителя Ашрафа Чопанского и убил его, выставив отрубленную голову над воротами самой большой мечети города. Но его сын Бердибек, которого он оставил вице-правителем в Таурисе, тотчас же вернулся в Кипчакию в связи с болезнью своего отца, и в 1358 г. кипчаки были изгнаны из Азербайджана джалаирами. [1076]

Правление Бердибека было недолгим (1357-1359). После него для Кипчакии наступили смутные времена, так как в борьбу за престол вступили многие джучииды. Фактически власть перешла в руки нового вершителя судеб, энергичного Мамая или Мамака, который с 1361 по 1380 гг. был как когда-то Ногай, истинным правителем Золотой Орды. [1077]

Однако прочной власти монголов помешали их междоусобные войны, а начиная с 1371 г. русские князья перестали оказывать знаки уважения правителям Сарая и даже не стали платить дань. Великий московский князь Дмитрий Донской оказал сопротивление монгольским войскам, пришедшим для наведения порядка (1373), и, в свою очередь, начал осуществлять военные походы в направлении Казани (1376). 11 августа 1378 г. в первый раз он одержал победу над Мамаем при Воже. 8 сентября 1380 г. он организовал второй поход на Мамая. Битва на Куликовом поле между притоком Дона и Непрядвой стала решающей и в результате жестокого кровавого столкновения, Мамай отступил, понеся значительные потери. Несмотря на свое активное правление, Мамая постигла неудача в борьбе прона свое активное правление, Мамая постигла неудача в борьбе против генуэзской колонии в Крыму. После безуспешной атаки, монголы были вынуждены признать владения всей "готии" между Солдажем (Судаком) и Балаклавой (1380). [1078]

Казалось, что с этого момента кипчакское ханство должно было развалиться перед контрнаступлением христианских стран. Но неожиданно произошли изменения в связи с появлением на арене истории другого действующего лица с Востока – Токтамыша, хана Белой Орды.

Как мы видели, степи Сарысу, начиная от Улытау на севере и нижнего течения Сырдарьи на юге, вплоть до Сыгнака (со стороны сегодняшнего Тюменарыка), достались при разделе между сыновьями Джучи – Белой Орде, первым правителем которой был Орда, старший брат Батыя и Берке. Шестой по счету преемник Орды, вставший во главе Белой Орды, – хан Урус (1361-1377) вступил в борьбу с одним из своих сородичей по имени Токтамыш, являвшимся, по некоторым источникам, его племянником или, по сведениям Абуль Гази, дальним кузеном, потомком Тукай-Тимура, брата Орды, Батыя и Берке. [1079]

Токтамыш отправился в Самарканд, чтобы запросить помощь у правителя Трансоксианы – Тамерлана. Тот, как мы это увидим, удовлетворенный тем, что к нему обратился за содействием Чингизханидский отпрыск, отдал ему города Отрар, Чабран и Сыгнак, которые располагались на северном берегу среднего течения Сырдарьи, на границе Трансоксианы и Белой Орды. [1080]

Однако, Токтамыш не был пассивным властителем этих земель. Неоднократно он сталкивался с Урусом и его тремя сыновьями: Кутлук-букой, [1081] Тохта-кийа, и Тимур-меликом, и каждый раз уступал им. Первый раз Кутлук-ука взял над ним верх и изгнал его, но был убит, одержав победу. Токтамыш вернулся в Трансоксиану, чтобы попросить помощи у Тамерлана, что ему позволило вернуть Чабран, впрочем, ненадолго, так как Тохта-кийа изгнал его оттуда без особых на то усилий. Тамерлан лично возглавил военные действия против степи и в начале 1377 г. нанес сокрушительное поражение Белой Орде. Постаревший хан Урус умер некоторое время спустя, ему на смену пришли два сына, вначале Тохта-кийа, а затем Тимур-мелик. В сущности, все осталось по-прежнему. Когда же Тамерлан возвратился к себе в Трансоксиану, Тимур-мелик, в том же 1377 г. вновь одержал победу над Токтамышем. В конце концов, зимой 1377-1378 гг. Токтамыш, еще раз благодаря содействию Тамерлана, взял верх над Тимур-меликом и объявил себя ханом Белой Орды.

Встав во главе этой орды, Токтамыш, который до того времени являлся тенью Тамерлана, почувствовал вкус власти. В то время в западной части реки Урал кипчакское ханство «Золотой Орды столкнулось с бунтом своих русских вассалов. Ловко используя эти затруднения и усиливая их своим непосредственным вмешательством, Токтамыш стал претендовать на престол Кипчакии. Весной 1378 года, если следовать летоисчислению Бартольда, он отправился из Сыгнака для завоевания Руси, находившейся под игом монголов. Противостояние, о котором мало что известно, длилось несколько лет. Повелитель Золотой Орды – Мамай оказался заложником русских князей; 8 сентября 1380 г., как нам известно, он проиграл сражение на Куликовом поле великому князю Руси – Дмитрию Донскому. Некоторое время спустя Токтамыш, напав на Мамая на южном фронте, разгромил его в сражении, разыгравшемся неподалеку от Азовского моря, в регионе Мариуполя, около р. Калак или Калмиюса, где сто пятьдесят лет тому назад Суботай одержал свою знаменитую победу. Мамай скрылся в Каффе, в Крыму, где был предательски убит генуэзцами.

Токтамыш стал во главе Золотой Орды. Будучи уже повелителем Белой Орды, он направил свои усилия на укрепление владений своего предка – Джучи. Из столицы – Сарая, он теперь властвовал над всей степью, которая растянулась между устьем Сырдарьи и Днестра.

Токтамыш незамедлительно использовал свою власть, чтобы потребовать от русских князей тех же традиционных почестей, которые те оказывали кипчакским ханам. Последние, возгордившиеся победой на Куликовом поле, отказали ему в этом (1381). Тогда Токтамыш захватил русские княжества, и потопил их в крови. Он все сжигал дотла, опустошив Суздаль, Владимир, Юриаль, Можайск, и наконец, 13 августа 1382 г. – Москву, которую он разрушил до основания. Литовцы, попытавшиеся вмешаться в развитие событий на Руси, потерпели кровавое поражение у Полтавы. Еще на сто лет христианская Русь попала под монгольское иго.

Посредством неожиданной инициативы, Токтамышу удалось восстановить мощь Кипчакского ханства. Объединение Золотой Орды и Белой Орды, разграбление Московии, сделали его новым Батыем и новым Берке. Это возрождение приобретает особую значимость в связи с тем, что именно в это время Чингизханиды были вытеснены из Китая, уничтожены в Персии, исчезли в Туркестане. Единственный из этой блистательной династии, Токтамыш, держался уверенно. Реставратор монгольского величия, он вполне естественно полагал, что сможет возродить деяния своего предка – Чингиз-хана, и безусловно, эти мысли подтолкнули его начать вторжение в Трансоксиану и в Персию. Возможно, если бы это произошло на двадцать лет раньше, в период анархии, в которой находились эти две территории, он бы имел успех. Но, в течение последних лет, Трансоксиана и Персия превратились в собственность одного человека, который отслеживал намерения Токтамыша: Тамерлана. Война, которая разразилась между ними в 1387 г. и которая продолжалась до 1398 г., предполагала решить, сможет ли империя степей остаться во власти старой монгольской династии, или она подвергнется новому завоеванию тюрков.

Тимур по прозвищу Тимурлэнг (Хромоногий), имя, которое мы произносим как Тамерлан, родился в Трансоксиане 8 апреля 1336 г. в Кеше, нынешнем Шахрисабзе (Зеленый город), расположенном на юге от Самарканда. Тимуридские историки стремились показать его как потомка человека, который был близок к Чингиз-хану, т.е. искали его родственные связи с Чингизханидской династией. На самом деле Тамерлан был тюрком, а вовсе не монголом. Он был выходцем из аристократической семьи из Траноксианы, связанной с кланом Барласа, который имел владения в Кеше, где он господствовал.

Мы показали, что из себя представляла в тот период Трансоксиана, рассказывая об истории чагатайского ханства, которой подчинялась эта семья. Мы увидели, как под мощным влиянием "владыки дворца" Казгана, эта страна, теоретически – монгольское ханство, практически – тюркская конфедерация, начала играть существенную роль в Центральной Азии. Но убийство эмира Казгана привело к анархии (1357). Мирза Абдаллах – сын покойного, был изгнан дядей Тамерлана – Хаджи Барласом, который был вельможей Кеша и Баян Сельдузом, другим влиятельным местным тюркским сановником (1358). Ни один из этих людей не обладал достаточными политическими способностями, чтобы достойным образом возвыситься над трансоксианс-кой тюркской аристократией. К тому же Мир Хусейн, внук Казгана, стал повелителем крупного княжества в Афганистане, включавшим в себя Кабул, Балх, Кундуз и Бадахшан. То был период феодальной раздробленности страны. Мы видели, что Туглук Тимур, чагатайский хан Или, воспользовался смутой, чтобы захватить Трансоксиану, подчинить ее и восстановить таким образом в свою пользу целостность бывшего улуса Чагатая (март 1360 по сведениям Зафер-наме). [1082]

Дядя Тамерлана-Хаджи Барлас сбежал из Кеша в Хорасан, отказавшись от бессмысленной борьбы.

Тамерлан оказался более сообразительным. Этот молодой человек, двадцати пяти лет от роду, быстро понял, что ситуация оказалась благоприятной, чтобы выйти из тени. Разумеется, он не стал тотчас же отчаянным героем тюркского сопротивления Трансоксианы в борьбе против нового вторжения монголов Или. Напротив, он уловил в этих событиях, которые происходили в его стране, путь к легальной смене своего дяди – Барласа в управлении кланом и господстве над Кешем; с этой целью он своевременно и в категорической форме проявил акт вассального подчинения хану-завоевателю Туглуку Тимуру. Речь, которую Шараф ед-Дин вкладывает по этому поводу в уста своего героя, является образцом дворцового лицемерия: подчиняясь, чего бы это ему не стоило, он приносил себя в жертву государственным интересам, занимая место и положение своего дяди, бегство которого угрожало спровоцировать крах их династии. [1083] И в самом деле, Туглук Тимур, осчастливленный исключительно ценным фактом присоединения, отблагодарил Тамерлана и передал ему в управление Кеш. Доблестный Тамерлан не стал выжидать и напал на него, но несмотря на первую одержанную победу, его войска ушли от него, ему ничего не оставалось делать, как принести публичное покаяние Хаджи Барласу, который, впрочем, простил его. [1084] Возвращение хана Туглук Тимура из Или в Трансоксиану сыграло на руку Тамерлану (1361). [1085] По возвращении хана, вся трансоксианская знать: Мир Баязид, эмир Ходжента, Баян Сельдуз, Тамерлан, и даже сам Хаджи Барлас, явились к нему с поклоном. Но монгол захотел преподнести впечатляющий урок слишком неугомонной тюркской аристократии. Без видимых на то оснований он приказал казнить Мир Баязида. [1086]

Такое событие навело страх на Хаджи Барласа и тот быстро ретировался. Но его настигло несчастье: по пути в Хорасан он был убит около Себзара. Тамерлан тотчас же казнил убийц. Фактически же ему удалось вовремя избавиться от соперника и он становился окончательно единственным властителем Кеша и предводителем клана Барласа. Туглук Тимур, которому понравилась не по годам зрелая мудрость Тамерлана, назначил его советником своего сына Ильяса Ходжи, которого он, по возвращении в Или, назначил вице-правителем Трансоксианы. [1087]

До сих пор Тамерлан разыгрывал карту верноподданного чагатайца. Без сомнения, он рассчитывал занять ведущее место в чагатайской администрации. Он оказался вторым, так как хан передал верховное правление при его сыне Ильясе Ходжи другому эмиру, по имени Бегджик. На этот раз Тамерлан разорвал отношения с представителями хана. Он обратился к Мир Хуссейну, правителю Балха, Кундуза и Кабула, которому он когда-то оказал услугу, помогая ему установить господство в Бадахшане, и, который, к тому же, был его шурином. Вдвоем они ушли в Персию, где ведя жизнь наемников, они стали служить принцу Сейстана, после чего они отправились в сторону Кундуза в Афганистане, во владения Мир Хуссейна, чтобы восстановить силы, а затем проникли в Трансоксиану. [1088]

Чагатайская армия попыталась остановить их на Железном мосту (Пули Сенги) Вахша. [1089]

Тамерлан переправился через реку, прибегнув к военной хитрости, одержал победу над противниками, пройдя Железные ворота и освободил свой город Кеш. Чагатайский принц Ильяс Ходжа, в последний раз попытался дать ему отпор, но проиграл Тамерлану в крупном сражении, о котором говорится в Зафер-наме, что она состоялась между Таш Аригией и Каба-Матаном или Митаном, неподалеку от Кеша и Самарканда. Ильяс Ходжа чуть было не попал в плен и вынужден был бежать что есть сил в сторону Или. [1090]

Тамерлан и Мир Хуссейн преследовали его до Ходжента, и остановились только в Ташкенте. Трансоксиана была освобождена от монголов (1363). Ильяс Ходжа узнал о смерти своего отца Туглук Тимура, который умер в Или, в период между битвами на Железном мосту и Каба-Матаном.

Итак, Трансоксиана была освобождена от власти чагатайцев. Но ни Тамерлан, ни Мир Хуссейн, ни другие предводители местной тюркской знати не думали отказываться от чагатайского правителя. Чингизханидский легитимизм оставался настолько неоспоримым по крайней мере в своей форме, что победители посчитали, что их победа могла быть санкционирована под прикрытием чагатайца, от имени которого они, разумеется, правили бы. Они обнаружили правнука Дувы по имени Кабилшах или Кабулшах, скрывавшегося под одеяниями дервиша. Это был тот человек, который им был нужен. "Его воздвигли на трон, ему представили царский двор и все родовитые представители аристократии разом совершили перед ним девять раз ритуальное коленопреклонение", после чего все потеряли к нему интерес, но его присутствия во главе государства Трансоксианы было достаточно для того, чтобы соблюсти легитимность и узаконить его по Чингизханидскому праву. [1091]

Чагатаец Ильяс Ходжа не мог более вмешиваться в дела Трансоксианы, потому что в Бухаре и Самарканде у власти находился другой чагатаец, другой хан с божественным правом, от имени которого Тамерлан и Мир Хуссейн действовали со спокойной совестью и сознанием должным образом исполненных юридических формальностей.

Ильяс Ходжа, после того, как он отправился в Илийский регион, для того, чтобы стать преемником своего отца, приложил последние усилия для укрепления власти. В 1364 г. он вернулся с новой армией и одержал победу над Тамерланом и Мир Хуссейном на левом берегу Сырдарьи, между Ташкентом и Чиназом, в битве, известной под названием "битвы болот" (1365). Мир Хуссейн и Тамерлан отступили до Амударьи, первый в сторону Сали-Сарая (на севере Кундуза), второй в сторону Балха, оставив, таким образом Трансоксиану открытой для вторжения Ильяса Ходжи, который расположился военным лагерем под Самаркандом. [1092]

Но удача отвернулась от него. Население Самарканда, вдохновляемое мусульманскими "клерикалами", энергично оборонялась, тогда как вражескую армию охватила эпидемия. В конце концов Ильяс Ходжа ушел в Или (1365), оставив Трансоксиану. Мы увидим, что став жертвой восстания эмира Дуглата, он недолго прожил после своего поражения.

Тамерлан и Мир Хуссейн окончательно освободили Трансоксиану. Этот двойной триумвират, впрочем, скрепленный семейными узами (Тамерлан, как мы знаем, был женат на сестре Хуссейна), с самого начала выявил несовпадение взглядов двух лидеров. Хуссейн казался более сильным: у него, кроме Трансоксианы было афганское владение, включавшее Балх, Кундуз, Хулм и Кабул. [1093]

Что же касается Тамерлана, то он прочно чувствовал себя в своих провинциях в Кеше и Карши, почти у самого Самарканда и что в особенности его отличало, так это его неординарная личность. Для того, чтобы заняться переустройством государства после бегства Ильяса Ходжи, он вместе с Хуссейном прибыл в Самарканд. Хуссейн вел себя на правах главного, облагая налогом даже самых именитых вельмож. Для того, чтобы привлечь последних на свою сторону, Тамерлан поспешил предоставить им необходимые средства из своих личных богатств: он даже с поддельной покорностью, что являлось оскорбительной выходкой, вручил Хуссейну драгоценности его собственной жены, которая приходилась сестрой Тамерлану. [1094] Смерть принцессы окончательно разделила двух соперников. Вначале у Хуссейна было преимущество. Он изгнал Тамерлана из Карши. Тамерлан вернул город штурмом, и сразу стал властителем Бухары. Хуссейн во главе численно превосходящей армии выступил из Сали Сарая на севере Кундуза, где у него была ставка, для того, чтобы захватить Трансоксиану. Он забрал у Тамерлана Бухару и Самарканд, а сам Тамерлан, рассчитав, что силы были неравны, бесстыдно бежал в Хорасан. [1095]

Это бегство после ряда отступлений и военных неудач прошлых лет от войск Туглука Тимура или Ильяса Ходжи дает последний штрих в описании портрета Тамерлана. Не то, что это дает право считать данный поступок актом трусости. Его воинская доблесть не подвергается никакому сомнению. Но несмотря на это бегство, которое в подходящем случае могло всего лишь бросить его в атаку, Тамерлан знал, что когда потребуют этого политические обстоятельства, он будет терпеливо выжидать, чтобы овладеть более благоприятной ситуацией. Пока шло время, он вновь вел жизнь странствующего рыцаря, быстро перемещаясь, через тысячу приключений, от Хорасана до Ташкента, где, впрочем, он не гнушался заключить во второй раз договор с монголами Или, извечными врагами своего народа. Что еще впечатляет: он приложил усилия, чтобы следующей весной спровоцировать вторжение монголов-чагатаидов Или на Трансоксиану. [1096]

Таким образом, освободив от них в дальнейшем Трансоксиану, он готовился отвоевать, благодаря им, владение эмира Хуссейна. Риторика Зафер-наме с трудом пытается выделить моральные аспекты этого жизненного периода великого интригана. Дополним только, что Тамерлану не было необходимости прибегать к полной измене. Перед угрозой монгольского нашествия, подготовленного соперником, Хуссейна обуял страх. Он предложил Тамерлану мир, ссылаясь, конечно на то, что их связывает мусульманская вера, необходимость объединения, чтобы воспрепятствовать вторжению вражеских, наполовину "языческих" монголов Или и Юлдуза, которые придут грабить священную землю Трансоксианы. [1097] Тамерлан только этого и ждал. Он заявил, что был тронут такими благими речами. Он даже подумал, что это сон. Мир был заключен, статус-кво восстановлен. Но договор о совместном управлении не был строго обозначен между Хуссейном и Тамерланом. И он вновь захватил свое прежнее владение Кеш.

Дальнейшие события представляли собой невообразимый восточный спектакль лицемерия, где были заверения в преданности, дружеские объятия, благочестивые суры из Корана, звучавшие то тут, то там, а затем-сцены измены, различные трюки и молниеносные жестокие расправы.

Кажется, Тамерлан делал вид, что честно выполнял роль союзника Хуссейна; именно так он помог последнему захватить крепость восставшего Кабула, затем подавить восстание Бадахшанских горцев, но эта помощь носила теперь характер контроля, превосходства и угрозы. Хуссейн, чувствуя, что Трансоксиана переходила в руки соперника, проводил все больше времени в Афганистане. Он поспешно возвел в Балхе крепость, что, как говорят, "не понравилось Тамерлану". [1098]

"Если Всевышний, – как об этом слащаво вещает Зафер-наме, на это имел причины, то все произошло так, как решило провидение. Бог предначертал Тамерлану и его потомкам империю Азии, так как узрел мягкую гибкость его правления, что должно было осчастливить народы". [1099]

Подобный набожный тон, который в данном случае выглядит парадоксальным, прямо противоречит тому, что было на самом деле. И в самом деле, Шараф ад-Дин стал благочестиво рассуждать о жадности Мир Хуссейна, об отсутствии у него гибкости, что отталкивало от него феодалов, его политической недальновидности и т.д. В дальнейшем последовала целая серия достаточно запутанных интриг, с которыми, естественно, Хуссейн был связан и вследствие которых его обвинили в том, что он устроил западню Тамерлану. И как это бывало не раз, Тамерлан, без объявления войны, совершенно неожиданно напал на Хуссейна. Выйдя из Кеша, он пересек Амударью в Термезе и захватил Бактрию, вотчину своего соперника. Застигнутый врасплох гарнизон Хуссейна сдался без боя, также как и Бадахшан. Тамерлан возник внезапно перед Балхом, где Хуссейн оказался в осаде, не успев сосредоточить свои войска. Попав в засаду без всякой надежды на помощь, несчастный Хуссейн капитулировал, отказался от власти и пообещал совершить паломничество в Мекку. А в остальном Тамерлан великодушно простил его, пустив слезу от нахлынувших чувств при прощании с ним, но "без его ведома" – как утверждает Зафер-наме, – окружение Завоевателя уничтожило беглеца… Жители Балха в большинстве своем были казнены, обвиненные в верноподданичестве Хуссейну. [1100]

Эта классическая трагедия обнажила всю сущность Тамерлана.[1101] Что бросается в глаза, это, прежде всего, неиссякаемое вероломство, явное лицемерие, отождествленное с государственными интересами. Он был похож на Наполеона с душой Фушэ, на Филиппа II, потомка Аттилы. "Серьезный и мрачный, враг веселья", как монах из Эскуриаля (Испания), такой же набожный, но и как солдат, полный неистовства, словно опытный и осторожный капитан, и вместе с тем друг людей искусства и литераторов, впитавший в себя, наподобие Ширази, персидскую поэзию. Таковым был человек, который овладел Балхом и стал полновластным правителем Центральной Азии. Расчетливая медлительность на пути к власти, холодный рассудок, который заставлял его отступать, когда это было необходимо, уступать и скрываться, если этого требовали правила игры, напоминают нам Чингиз-хана. Также как и у монгольского завоевателя, у победителя Трансоксианы были смутные времена вначале, он заставил себя быть в подчинении в эпоху эмира Хуссейна, посредственного феодала, также как Чингиз-хан, он был в подчинении у глупого хана. Бегство Тамерлана в Хорасан, – жизнь, полная приключений в Сейстане и Ташкенте, напоминают нам мрачные дни Чингиз-хана в Балджуне. Он порвал с Хуссейном, соблюдая, по крайней мере, юридические формальности, так же как и Чингиз-хан порвал все отношения с кераитским правителем: речи, напоминающие выдержанные в духе Тита Ливия, приведенные в Зафер-наме, отдаленно напоминают по благочестивому тону ислама или, по крайней мере, грубой простоте монгольского пастуха", известный политический речитатив Секретной Истории. [1102]

Используя основы права, подкрепленные ссылками на суры из Корана, Тамерлан, для того, чтобы защититься от подлости, совершенного или предполагаемого предательства бывшего союзника, сам прибегая также к измене, нападал, застигая противника врасплох и уничтожал его, также как и Чингиз-хан победил Тогрула. [1103]

Только Чингиз-хан довел до конца свое дело. Он сам себя провозгласил ханом, единственным и верховным императором. Он и не думал, под предлогом того, что он был второразрядным сановником, о том, чтобы опираться на призрак некоего прямого потомка бывших монгольских правителей, который имел бы больше законных прав на это, и еще меньше о том, чтобы завоевать Дальний Восток под прикрытием младшего брата кераитского властителя или цинского императора. Что касается Тамерлана, то он заставил признать себя правителем побежденного Балаха. 10 апреля 1370 г. (ему было 34 года), "он взошел на трон, надел золотую корону на голову и сам себя опоясал императорским поясом в присутствии принцев и эмиров, которые бросились к нему в ноги". Как говорится в Зафер-наме, он объявил себя наследником, продолжателем дела Чингиз-хана и Чагатая. Но присвоение титула оставалось сомнительным. Только в 1388 г. он однозначно получает титул султана. Однако Тамерлан не осмелился устранить пассивных правителей династии Чингиз-хана, несмотря на то, что Кабулшах, возведенный когда-то на трон самим Хуссейном и им самим, активизировал в последнее время свои действия, направленные против Тамерлана в пользу Хуссейна. В действительности, как нам сообщает Тарихи Рашиди, Тамерлан думал, что можно обойтись без ханского титула, но он вскоре понял, что для того, чтобы подчинить себе трансоксианскую знать, ему необходимо было укрепить свой авторитет, используя неоспоримое юридическое право. [1104] Он ограничился тем, что физически устранил Кобулшаха и заменил его другим верным Чингизханидом-Соургатмишем, который был ханом тимурид-ской Трансоксианы с 1370 по 1388 гг. [1105]

После смерти Соургатмиша, на его место он назначил сына повелителя Махмудхана, который правил с 1388 по 1402 год. [1106]

Все указы тимуридского правительства с почтением и соблюдением протокола содержали все имена выходцев из этой известной династии. [1107]

Без сомнения, речь шла о тех иллюзорных ставленниках, которые исполняли роль правителей, беспрекословно преданных Тамерлану, назначенных самим Тамерланом, никчемные, ничего не значащие подставные лица, которые никому не были нужны и о которых никто не беспокоился. Мирза Мухаммед Хайдар Дулати пишет: "В те времена в Самарканде к ханам относились как к политическим заключенным".

Верно также то, что Тамерлан рассматривал, таким образом, вопрос о политическом суверенитете окольным путем как казуист. Он не решался создать новый свод права и ограничивался констатацией новой сложившейся ситуации. Фактически, он заменил монгольское владычество тюркским, Чингизханидскую империю – тюркской. Что касается законодательства, то он воздерживался в большей или меньшей мере от проведения каких-либо перемен. К тому же он никогда не заявлял, что он ликвидировал Чингизханидский ясак, заменяя его по мусульманским законам на шариат. Напротив, как об этом говорит Ибн Арабшах, называя его, как ни странно нам кажется подобное утверждение, неблагочестивым мусульманином за то, что "он предпочел свод законов Чингиз-хана правовым нормам Ислама".

Возможно данное обвинение основано чисто на формальной точке зрения, так как Тамерлан стремился показать себя продолжателем Чингиз-хана, новым Чингиз-ханом в глазах населения Центральной Азии. Практически все было наоборот… Тамерлан постоянно обращается к Корану. Именно имамы и дервиши пророчествуют ему успехи. Его военные кампании носят отпечаток джихада, священной войны, даже когда речь идет (как впрочем было всегда) о сражениях против мусульман: достаточно было обвинить этих мусульман в мягкотелости, как это было в случае чагатайцами Или и Уйгурии, которые поздно пришли в исламскую веру, или султанов Дели, которые терпимо относились к миллионам своих подданных индуистов, не прибегая к массовому уничтожению…

Таким образом, с самого начала империя Тамерлана была в подвешенном состоянии, без прочности, четкости, солидной основы, в отличие от Чингиз-хана. Тамерлан проникся тюрко-персидской культурой, являлся тюрко-чингизханидом по праву, и нёс в себе разноликий характер, подобно нашему Карлу V. Эти противоречия не обнаруживаются в нем, или скорее, их блистательное сочетание возвеличивает его личность, так как в самом деле, речь идет о выдающейся неординарной личности, о сверхчеловеке на пересечении многих цивилизаций, на перепутье двух великих эпох. Высокорослый, с крупной головой, загорелым цветом лица, этот хромец рыскал повсюду на свете, всегда ловко владел саблей, несмотря на изувеченную руку, великолепно стрелял из лука, "натягивая тетиву до уха", такой же несгибаемый, каким когда-то был Чингиз-хан, так же как он правил империей. Чингиз-хан канул в вечность, но Чингизханидская империя со своими жалкими монархами продолжала существовать. Империя Тамерлана со своими талантливыми, даже гениальными последователями, такими как Шахрох, Улугбек, Хусейн Байкара, Бабур, быстро сойдет со сцены, уменьшившись до размеров, равных небольшой родной Трансоксианы и присоединенного Хорасана…

Длительное влияние эпохи Чингиз-хана объясняется тем, что основа, на которой стояла империя Чингиз-хана, оказалась солидной. Что досталось Чингиз-хану, так это была древняя монгольская империя, вечная империя степей, которая со своим центром в Орхоне существовала, начиная с эпохи древних хунну, империя, которую хун-ны передали жуан-жуанам и эфталитам, а жуан-жуани-тукюям. От тукю империя перешла к уйгурам, а при рождении Чингиз-хана она перешла во власть кереитов. Там были физические рамки, границы степей, социально-этнические основы, единство тюркомонгольского кочевого образа жизни, которое было также прочным, как и просторным, так как речь шла только о том законе природы, который толкал кочевого пастуха на грабежи, и, когда это было, возможно, на приспособление к своей жизни оседлого сельского хозяйства; основы и периодическое возрождение империи степей вытекали в связи с этим из закона человеческой географии. До того дня, еще в отдаленном будущем, пока оседлое население периферии путем использования научных достижений, придет к искусственно созданному превосходству, кочевник командовал ими, его империя восстанавливалась в различные исторические эпохи, словно река, которая время от времени выходит из берегов.

Ничего подобного не случилось с империей Тамерлана. Его Трансоксиана только внешне является географическим центром, я бы сказал, что она вовсе не представляет сама по себе динамическо развивающегося центра. Условия, которые способствовали в конце XIV в. стать ей центром противодействий, явились простой случайностью. За период развития истории Азии возникло всего два центра настоящего господства: господство древних оседлых цивилизаций периферии Китая, Индии, Ирана и т.д., которые, несмотря ни на что, сумели постепенно победить "варваров" благодаря ассимиляторской политике, которая во временном отношении гораздо долгосрочнее, чем использование оружия и в центре континента увеличивалась дикая мощь кочевников, которые изголодались, подобно истощенному волку, который в какой-то момент движимый этой силой, случается, бросается на прирученных животных. Но Трансоксианская империя, если быть точным, не отвечала ни одному из двух критериев. И если, тем не менее, ей удалось в течение ряда лет взбудоражить старый мир, то это произошло, прежде всего, в связи с необычайной личностью самого Тамерлана, которому вполне естественно соответствует этимологическое толкование его тюркского имени: Тимур – железный человек.

Это произошло благодаря соединению этой железной расы старого мира, каковой являлась тюркская раса с монгольской или, по меньшей мере, благодаря ее воспитанию в условиях Чингизханидской дисциплины в конце XIV в. между Ташкентом и Амударьей, когда был создан превосходный режим. Повторим, что это было преходящим явлением. Трансоксианские тюрки, несмотря на их отвагу, вовсе не являлись образцом дисциплины в период, предшествовавший эпохе Чингиз-хана. Чтобы подтвердить это, укажем на пример жалких паладинов Хорезма XIII в. или, к примеру, Мохаммеда Хорезмийского или Джелал ад-Дина, не говоря уже о Санджаре. Что касается анархических склонностей туркменов и киргизов более близкого нам периода, то это даже не стоит дальнейших обсуждений. Напротив, по замечанию За-фар-наме, у трансоксианских тюрков времен Тимура в жилах текла кровь военной дисциплины: в шеренгу вставали до того, как раздавалась соответствующая команда, приказы понимались уже до того, как об этом возвещали гул барабанов и звуки боевых труб, молодые люди закалялись в военном деле в течение двух веков благодаря безжалостному внедрению ясака. Ярким тому доказательством явились походы Тамерлана в условиях зимы Сибири или невыносимой жары Индии. Наконец, этот режим натренировал тюркскую храбрость благодаря Чингизханидской дисциплине. В течение двух веков это военное искусство не давало свободно проявиться воинственному темпераменту. Воины Орхона во главе с Хубилаем завоевали весь Дальний Восток, всадники Золотой Орды достигли ворот Вены, солдаты Хулагу дошли до истоков Нила. И только тюрко-монголы этого "срединного царства", коим являлся чагатайский Туркестан, разделенный между тремя другими Чингизханидскими улусами, должны были оставаться на месте. Но вот неожиданно преграды, окружавшие их, были устранены. Не стало Персидского ханства, которое могло бы задержать трансоксианцев на западе; ослабевшая Золотая Орда была не в силах преградить путь на северо-запад; захиревший "Моголистан" был не в состоянии защищать Гоби; потерявший на какое-то время былую силу Делийский султанат, уже не мог, как это происходило в эпоху ранних чагатаидов, охранять берега Инда. Трансоксианцы Тамерлана ринулись во всех этих направлениях. За ними оставался длительный период бездействия, который следовало компенсировать с тех времен, когда победы доставались тюрко-монгольским улусам периферии. Обделенные величием и победами, которые были у монгольских воинов, они решили, что час их настал.

Эпопея Тамерлана, если так можно охарактеризовать целую вереницу предательств и убийств, несмотря на то, что все это этнически было связано с тюрками, по-прежнему относилась к эпохе монголов, задержавших историческое развитие.

Победоносное шествие Тамерлана начиналось от Волги до Дамаска, от Смирны до Ганга и Юлдуза, и его военные кампании в различных странах не придерживались никакой географической логики. Тамерлан из Ташкента устремляется в Шираз, из Тауриса в Ходжент, идя навстречу любой вражеской агрессии; поход на Россию имел место между двумя персидскими военными кампаниями, завоевание Центральной Азии проходило между двумя походами на Кавказ. Здесь мы не видим того расклада, который был присущ стратегии Чингиз-хана: походы на Монголию, Дальний Восток, затем в Туркестан и Афганистан, возвращение на Дальний Восток. Военные кампании Тамерлана, напротив, хаотичны, потому в отличие от Чингиз-хана, который оставлял после себя одни разрушения, Тамерлан после побед успешных военных кампаний, за исключением Хорезма и Персии (и то только в конечный период походов) оставлял страну, не сводя с ней счеты. Несомненно он уничтожал своих врагов сознательно, так же как это проделывал монгольский завоеватель. Об этом красноречиво свидетельствуют пирамиды, сложенные из человеческих голов, которые он оставлял после победоносных сражений в назидание другим. Тем не менее, оставшиеся в живых забывали таким образом преподнесенные уроки и все в скором времени исподтишка или в открытую начинали сопротивляться и каждый раз приходилось начинать заново. Создается впечатление, что эти кровавые пирамиды скрывали от Тамерлана реальную задачу, которую следовало бы выполнить: Багдад, Брусс, Сарай, Карашар, Дели были разгромлены Тамерланом, но он не разрушил Османскую империю, ни Золотую Орду, ни ханство Могулистана, ни Индийский султанат, ни даже джалаиров Арабского Ирака, которые вновь поднимали голову после его ухода. Он трижды завоевывал Хорезм, шесть или семь раз – Или (ему удавалось наводить порядок только во время проведения военной кампании), дважды Восточную Персию, трижды организовывать походы для завоевания Западной Персии, совершить две военные кампании против России и так далее.

В этих условиях военные кампании Тамерлана «следовало всегда начинать вновь» и в самом деле, он бесконечно возвращался к своим военным походам. Мы можем признать, что эти военные кампании, несмотря на их тщательную стратегическую подготовку, несмотря на их блестящее тактическое исполнение, с точки зрения чисто политической истории представляли какую-то вереницу разрозненных действий, которые, если следовать хронологическому перечислению фактов, создавали впечатление хаотичности, вернее несогласованности, не имевших другой цели, как возвеличивать романтическую харизму героя. Лучшим способом в таком случае для достижения исторической ясности является их систематизация с учетом завоеванных регионов, начиная от Трансоксианы, заканчивая периферией. Таким образом, мы сможем рассмотреть деятельность Тамерлана в Хорезме, в Восточном Туркестане, Персии, России, Турции и в Индии.

Хорезм, с сегодняшней Хивой, расположен в нижнем течении Амударьи с дельтой реки, впадающей в Аральское озеро, сыграл существенную, хотя и недолговечную роль в истории Востока в конце XII в. и в начале первых восемнадцати годов XIII в. (1200-1218) при Великой хорезмиискои династии тюркского происхождения, которую Чингиз-хан изгнал в 1220 г. Затем был в принципе присоединен к кипчакскому ханству, впоследствии отторгнутом от кипчакского хана Берке чагатайским ханом Алгу (между 1260 и 1264 гг.). [1108]

В то время Хорезм составлял неразрывную часть чагатайского ханства, что впрочем не противоречило географическому раскладу, но это завоевание длилось недолго. В соответствии с исследованиями Бартольда, Хорезм позднее был разделен между кипчакским ханством, в распоряжении которого находились дельта Сырдарьи с Ургенчем и чагатайским ханством, властителем южного региона с Катом (Шах Аббасвали) и Хивой. [1109]

Тюркский предводитель из племени кунрад по имени Хуссейн Чуфи воспользовался беспорядками, имевшими место в Кипчакии для того, чтобы основать после 1360 г. независимое государство Хорезм. Он извлек выгоду из войн, которые происходили в Трансоксиании до пришествия Тамерлана, чтобы отнять у трансоксианцев Кат и Хиву. Но Тамерлан, став властителем Трансоксианы, потребовал у него земли этих двух городов (1371). [1110]

Получив отказ Хуссейна Чуфи, он захватил Кат и напал на своего врага в Ургенче. [1111]

Хуссейн Чуфа умер во время осады города… Его преемником стал брат – Юсуф Чуфи, который, запросив мира, получил его, передав Тамерлану Кат (регион Хивы). [1112]

Юсуф Чуфи испытал некоторое время спустя сожаление по этому поводу и напал на страну Кат. [1113]

Тамерлан возобновил войну (1373), [1114] вскоре утихомирился, заполучив для одного из своих сыновей (Джахангира) дочь Юсуфа, прелестную Ханзаду. Однако в 1375 г. [1115] война возобновилась, но Тамерлан был вынужден уйти в Самарканд, где восстали двое его военоначальников.

Последовавший затем мир оказался недолговечным. Пользуясь тем, что Тамерлан воевал против Белой Орды на севере нижнего течения Сырдарьи, Юсуф Чуфи в самом сердце Трансоксианы опустошил окрестности Самарканда. Следовало покончить с таким опасным соседом, который, как только армия Тимура отправилась в поход, начинал создавать угрозу для его столицы. После того, как в 1379 г. [1116] Юсуф спровоцировал Тамерлана, который явился к границам Ургенча, чтобы встретиться с ним в необычной схватке. "Он облачился в легкие доспехи, нацепил свой меч, с перекинутым за плечами щитом, с королевской каской на голове, оседлав коня, двинулся к городу. Помолившись Богу, он в одиночестве пошел к краю рва и позвал Юсуфа, чтобы помериться с ним силами. Но Юсуф, предпочитая жизнь чести, хранил полное молчание". [1117] Осада Ургенча длилась три месяца. Юсуф, вокруг которого сжималось все более и более кольцо осады, умер от отчаяния. Город был захвачен штурмом, но без обычной кровавой бойни (1379). [1118]

Присоединение Хорезма расширило границы Трансоксианы.

Как только Тамерлан укрепил свою власть правителя Трансоксианы, он был вынужден пойти войной против бывшего Восточно Чагатайского Ханства (регионы Или и Юлдуза).

В стране произошли коренные изменения. Мы видели какое привилегированное положение занимала монгольская династия дулатов, которая почти полностью владела Кашгарией с центром в Аксу и, кроме того, имела значительные владения в зоне чисто чагатайского влияния Или, где их ханы располагали ставками. [1119]

Именно дулатский эмир Пуладши или Буладжи, как мы знаем, после ряда лет беспорядков, взял на себя инициативу в 1347 году восстановить на троне Или чагатайского хана Туглук Тимура. [1120]

После смерти Буладжи в период правления Туглук Тимура (1347-1363), права улус-беги, которые равнялись с правами дворцового распорядителя, были переданы юному сыну Худайдаду. Брат Буладжи, эмир Камар ад-Дин, желавший иметь эти права, безусловно пытался опротестовать это решение хана Туглук Тимура. [1121]

Он взял реванш после смерти Туглук Тимура, убив сына монарха Ильяса Ходжу, возвращавшегося из Трансоксианы, изгнанного оттуда в результате побед Тамерлана (1365-1366). Камар ад-Дин, низложив чагатайскую династию, присвоил себе титул хана и стал правителем Моголистана, т.е. региона Таласа, Иссык-Куля, Юлдуза и Манаса, а также вне всякого сомнения большей части Алтышара или Кашгарии с 1366 г. примерно до 1392 г. Один из младших братьев Ильяса Ходжи по имени Хизр Ходжа избежал вспышки гнева Камар ад-Дина благодаря Худайдаду, который помог ему уйти в Кашгар в горы Памира, где молодой принц скрывался в ожидании лучших времен. [1122]

Именно против Камар ад-Дина Тамерлан предпринял ряд походов, менее известных в истории по сравнению с кампаниями, проведенными в Персии, Дели или Анкаре. Может они были не такими выдающимися, имевшими скорее предупредительный характер, и проводились в стране с гораздо более трудными условиями, против неуловимого врага, имевшие целью защитить окончательно Трансоксиану и положить конец регулярным нашествиям кочевников. Разведывательный отряд под командованием военоначальников Тамерлана был выслан в направлении Алматы, впоследствии город Верный на севере Иссык-Куля. Отряд вернулся, заключив мир или перемирие, которое было дезавуалировано Тамерланом. Хан, отправившись из Ташкента, пошел на Сайрам (на севере этого города) к местности, которую Тарихи Рашиди называет Танки, где, по мнению Элиаса и Денисона Росса, находился Янги, т.е. Талас, нынешний Аулие-Ата и обратил в бегство кочевников, захватив богатую добычу. [1123]

В 1375 году Тамерлан совершил третий военный поход. [1124]

Выйдя из Сайрама, он пересек регион Таласа, Токмака и дошел до истоков Чу. Камар ад-Дин, придерживаясь классической тактики кочевников, вначале отступил до поселения Биркехи Гуриан или Аршал Атар, упомянутого в рукописях Зафер-намэ, которое Элиас и Денисон Росс предлагают называть Отраром, на северо-западе Кастека в верхнем течении Или в северных отрогах Алатау. [1125]

Во всяком случае думается, что следовало бы искать поселение в горах на северо-западе Иссык-Куля. Джахангир, старший сын грозного правителя неожиданно напал на врага, который в беспорядке отступил в сторону Или. Тамерлан разорил этот регион Или (Апили), являвшимся центром бывшего Восточного Чагатайского ханства, затем, кажется, двинулся в направлении долины Верхнего Нарына, где по сведениям Зафер-намэ действовал у р. Арпа и Язы на северо-западе Кашгара. [1126]

Он взял в плен дочь Камар ад-Дина, принцессу Дилынат Ага, которую определил в свой гарем. Затем он вернулся в Самарканд через Фергану, пройдя Озкен и Ходжент.

Но Камар ад-Дин не был побежден. Когда тимуридская армия вернулась в Трансоксиану, он атаковал Фергану, принадлежавшую Тамерлану, опустошил город Андижан. Тамерлан пришел в ярость и поспешил в Фергану, стал преследовать его до Юзкента и гор Яссы вплоть до долины Атбаши южного притока Верхнего Нарына. Продолжая свой путь через Тянь-Шань, Тамерлан попал в засаду, устроенную ему Камар ад-Дином, который уже ждал его там. Тамерлану удалось избежать поражения благодаря личной храбрости, благодаря "его копью, сабле, доспехам и умению владеть крепким арканом", он еще раз обратил противника в бегство, вернулся затем в Самарканд, где скончался его сын Джахангир (1375-1376). [1127]

В течение последующих лет (1376-1377) Тамерлан организовал пятый поход на Камар ад-Дина. Он дал ему бой в ущелье западного Иссык-Куля, затем погнал его до Кочкара на самой крайней западной точке озера. [1128]

Как свидетельствует Зафер-наме, в 1383 г. [1129] Тамерлан в шестой раз двинул свою армию для нападения на Камар ад-Дина на Иссык-Куле, но и на этот раз тот оказался неуловимым.

В 1389-1390 годах Тамерлан предпринял решительные усилия, чтобы закончить раз и навсегда с кочевниками Моголистана. [1130]

В 1389 г. он буквально прочесал весь край Или и Имиля на юге и востоке оз. Балхаш (Атрек-куль по Зафер-наме) и вокруг Ала-Куля, территорий, которые вошли в состав русской провинции Семиречье и китайский протекторат Тарбагатай, составлявших центр Моголистана. Он взошел на трон победителя и направил свои летучие эскадроны во все концы исторических степей, где чагатайские и угэ-дэйские ханы содержали когда-то свой двор и придворных кочевников в регионе нынешней Кульджи и Чугучака, в то время как его передовые отряды скакали вслед за монголами, преследуя их до Черного Иртыша на юге Большого Алтая. [1131]

Затем армия, разделенная на несколько колонн, направилась через горы Тянь-Шаня, прошла бассейн озера Балхаш в сторону Баграш-Куля. Общий сбор армии состоялся в долине Юлдуза, куда Тамерлан прибыл через долину Кунгес. [1132]

По свидетельству Зафер-наме, передовые отряды тимуридского войска прошли дальше на восток до Караходжи, т.е. дошли практически до Турфана. [1133]

Зафер-наме выделяет среди монгольских правителей, над которыми Тамерлан одержал победу в этом краю, наследника чагатайской династии Хызр Ходжу. Тот временно был изгнан с трона узурпатором Камар ад-Дином, и как нам сообщает Тарихи Рашиди, скрылся в самой отдаленной восточной части Восточного Туркестана (вначале в Хотане, а затем в Лобноре), где он пытался создать новое ханство, силой обращая в мусульманскую веру последних турфанских уйгуров. [1134]

Несмотря на то, что основным врагом являлся Камар ад-Дин, бывший также врагом Хызра Ходжи, Тамерлан, не колеблясь, напал на последнего, опасаясь, по-видимому, что династия чагатайцев может укрепить свои позиции в Уйгуристане. Хызр Ходжа потерпел поражение и скрылся в Гоби. [1135]

Тамерлан в качестве победителя провел военное совещание в Чалыче или Джалише, нынешнем Карашаре и распределил среди своих воинов добычу, захваченную у кочевников. [1136]

Зафер-наме четко указывает на то, что оказавшись у власти в сердце Верхней Азии, Тамерлан вел себя как преемник Чингиз-хана. Фактически он свел на нет монгольское господство в Восточном Туркестане именно в тот период, когда приход к власти династии Мин покончил с господством монголов в Китае.

Прежде чем вернуться в Самарканд, Тамерлан отправил из Юлдуза через Уч-Ферман (Уч-Турфан) и Кашгар своего сына Омар Шейха во главе передового отряда. [1137]

Нам неизвестно как Тамерлан во главе основных сил армии последовал в дальнейшем тем же путем или вернулся из Юлдуза через Или, Чу и Талас.

Но вот еще раз, несмотря на то, что Тамерлан дошел до Гоби, разрушая все на своем пути, его первейший враг Камар ад-Дин так и не был окончательно побежден. Как только армия Тамерлана вернулась в Трансоксиану, Камар ад-Дин тут же восстановил свое господство в долине Или. В 1390 г. Тамерлан вновь выслал против него еще одну армию, которая, отправившись из Ташкента, прошла через Иссык-Куль, пересекла Или в Алмалыке, достигла Каратала и стала преследовать Камар ад-Дина по дороге к Черному Иртышу, где и затерялся след хана. Камар ад-Дин исчез в Алтае, в «краю куниц и соболей» и больше никто о нем ничего не слышал. Воины Тамерлана, развлекаясь, выжгли каленым железом имя своего владыки на соснах Алтая, а затем возвратились в Трансоксиану вдоль берегов Атрек-Куля, т.е. оз. Балхаш. [1138]

Исчезновение узурпатора Камар ад-Дина позволило чагатайцу Хызр Ходже возвратить трон Моголистана. Новый предводитель династии Дуглат эмир Худайдад, племянник Камар ад-Дина, и который всегда старался быть «законником», стал первым, кто пригласил Хызр Ходжу и помог тому вернуть власть. [1139]

Новый хан был решительным сторонником ислама. Мы знаем, что как только он подчинил себе Караходжу, нынешний Турфан, он обратил в мусульманскую веру последних уйгуров края. [1140]

Подобные действия сближали его с Тамерланом. Между двумя монархами был заключен мир, в результате которого в 1397 г. Хызр Ходжа выдал свою дочь за Тамерлана. Это был многозначительный союз для последнего, так как позволил этому великому выскочке войти в клан чингизидов. [1141]

Хызр Ходжа скончался в 1399 г. И как нам повествует Тарихи Рашиди, на илийском троне его сменили по очередности три его сына: Шамай Джахан или Шами Джахан (1399-1408), Накши Джахан и Мохаммедхан (умер в 1428 г.), который по нашим сведениям отличался мусульманской набожностью. [1142]

Все трое жили под опекой и покровительством дуглатского эмира Худайдада. Что же касается Тамерлана, то он воспользовался смертью своего тестя Хызыра Ходжи, чтобы отправить свою армию в регион Или, по меньшей мере в Кашгарию (1399-1400). Войска под командованием Мирзы Искандера, внука великого завоевателя вошли в Кашгар, ограбили Яркент, захватили сильно укрепленный город Аксу, жители которого откупились, выдав богатых китайских негоциантов, проживавших в их городе. Затем Мирза Искандер отправил отдельный отряд на северо-восток, который опустошил города Бай и Куча. В дальнейшем он вошел в Хофан, жители которого встретили его весьма гостеприимно, заявив, что они сторонники Тамерлана, после чего он возвратился в Самарканд через Фергану по андижанской дороге. [1143]

Как только Тамерлан создал царство Трансоксиану, которое почти полностью было тюркским, условно считавшимся Чингизханидским ханством, возобновил борьбу тюрко-монголов против «таджиков» в Иране.

Полная раздробленность страны способствовавлатому, что иранский народ оказался беззащитным перед решительным врагом. Когда-то Чингиз-хан встретил на своем пути единую власть в лице хорезмийской империи, растянувшейся от Кабула до Хамадана. Что же касается периода нашествий Тамерлана, то напротив, Иран был представлен четырьмя или пятью враждующими ханствами, среди которых случайно оказалось бывшее древнее хулагидское ханство и которые стали почти непримиримыми и которым не могла даже прийти в голову мысль объединиться против тюркских завоевателей. Керты афганского происхождения, мусульмане суннитского толка в Герате были заклятыми врагами сарбедаров персидского происхождения, мусульман шиитского толка в Себзеваре; мозаффериды арабо-персидского происхождения в Фаре были соперниками джелайридов монгольского происхождения, являвшихся хозяевами Тауриса и Багдада; и к тому же в мозауеридском клане, где сыновья выкалывали глаза у своих отцов, где принцы ненавидели и предавали друг друга, вступали в войну в споре за небольшие территории. Тамерлан, который прилагал огромные усилия в войне против кочевников Моголистана или Кипчакии, оказался в выгодной ситуации, когда противники сами шли сдаваться. Персия 1380 г. была готова к захвату Тамерланом.

Фактически после крушения хулагидского ханства Восточный Иран, ставший вновь независимым в короткое время, ощутил надвигающуюся угрозу со стороны Трансоксианы. Мы знаем, что с 1351 г. небезызвестный эмир Казган, предводитель трансоксианцев, осадил город Герат и обратил Керт в свое подданство. Тамерлан возобновил дело, начатое Казганом. В 1380 г. на своем курултае он заставил мелика или правителя Герата – Гийат ад-Дина II Пир Али стать его вассалом. Гийит ад-Дин II (1370-1381), сын и преемник Моиз ед-Дина Хуссейна и седьмого принца династии Керт, не обладал той политической гибкостью, позволившей его отцу и предкам лавировать в хулагидских войнах и добиться терпимого отношения со стороны Казгана. Выражая недовольство своим подчиненным положением, он стал вести выжидательную тактику. Весной 1381 г. Тамерлан двинулся в сторону Герата. В это самое время Гийит ад-Дин отобрал Нишапур у другой восточной иранской династии сарбердар-цев. Эта война, которая противопоставила кертов и сарбердарцев, дезорганизовала Хорасан. [1144]

Ко всему тому же его родной брат, Гийат ад-Дин, у которого была серакская крепость на юге Герата, безоговорочно подчинился Тамерлану и «был удостоин чести облобызать ковер великого завоевателя». Крепость Бушанга на северо-востоке Герата была захвачена штурмом. В Герате, где скрывался Гийат ад-Дин, гарнизон, состоявший из суровых афганцев Гора, оказал сопротивление и даже осуществил вылазку, но горожане, «которые предпочитали спокойную жизнь в домах, украшенных превосходным кашанским фаянсом», отказались от военных действий. Гийат ад-Дин был вынужден капитулировать. [1145]

Тамерлан оказал ему любезную встречу, «оказал ему честь прикоснуться губами к царственному ковру», но заставил последнего отдать все богатства города. Отец одного из сыновей мелика, защищавшего недоступную цитадель Аманкоха или Ишкальчи, заставил его сдаться лично.

Тамерлан оставил Гийат ад-Дина почетным правителем Герата. Но город, стены которого были разрушены, перешел во владение тимуридской империи. Сам же Гийат ад-Дин стал выполнять роль униженного вассала и был насильно отправлен жить в Самарканд. Ситуация могла бы так и продолжаться, если бы к концу 1382 г. отряды афганцев Гора при содействии населения Герата не попытались бы восстать и стать вновь полновластными хозяевами города. [1146]

Принц Мираншах, третий сын Тамерлана, жестоко подавил мятеж: из человеческих голов были сооружены высокие пирамиды. За-фер-наме доводит до нас сведения, что в результате этих событий Гийат ад-Дин и члены его семьи, которых несомненно заподозрили в заговоре, были приговорены к смерти в Самарканде. [1147]

Таким образом пришел конец афганской династии кертов, которой удавалось, благодаря гибкой политике, править около ста тридцати лет в период нашествий на крепость Герата, захват которого жаждали многие завоеватели.

Подчинив себе кертское царство Герата, Тамерлан в 1381 г. начал военную кампанию против Восточного Хорасана. Страна была объектом соперничества двух княжеств. С одной стороны, княжества сар-бедаров, представленных Али Муайадом (1364-1381), столицей которого был Себзевар. [1148] С другой стороны, авантюриста Эмира Вали (1360-1384), который после смерти Туга Тимура, провозгласил себя правителем Мазандерана, куда входили Астерабад, Вистам, Дамган и Семнан. [1149]

Был еще и третий сановник – Али-бек, властитель Келата и Тусы. По прибытию Тамерлана, Али-бек тут же подчинился ему. [1150]

Али Муайад, которому угрожал Эмир Вали, обратился к Тамерлану за помощью. Он встретил великого завоевателя, оказал ему почести в Себзеваре и объявил себя его вассалом (1381). [1151]

Он с того времени жил у Тамерлана и в 1386 году был убит на службе. В дальнейшем Тамерлан после недолгой осады забрал Исфа – ган у Эмира Вали и разрушил город. [1152]

После короткого отдыха в Самарканде, Тамерлан вновь продолжил свой поход на Иран. Зимой 1381-1382 годов он взял в осаду Али-бека в его орлином гнезде Келата и заставил того подчиниться. [1153]

Некоторое время спустя, Али-бек был выслан в Трансоксиану и казнен (1382). Тамерлан продолжил войну против Эмира Вали, властителя Джорджана и Мазандерана, который выплатил ему дань. [1154]

В 1383 г. Тамерлан вернулся из Самарканда в Персию. Он жестоко расправился с восставшим Себзеваром. «Были воздвигнуты башни из положенных друг на друга живых пленников, которых замуровали заживо при помощи глины и кирпичей». [1155]

Такая же участь постигла Сеистан. «Наши воины навалили огромную груду обезглавленных тел, а из голов убитых воздвигли башни». В Зарендже, столице Сеистана, Тамерлан «уничтожил всех жителей, мужчин и женщин, молодых и старых, начиная от столетних стариков до младенцев в колыбели». [1156]

Тамерлан безжалостно разрушил систему водоснабжения сеистанских поселений, которые превратились в пустынные края. «И когда они прибыли на берег р. Хильменд, они разрушили плотину, которая называлась плотиной Рустама и от этого древнего сооружения не осталось камня на камне». [1157]

Руины этой древней страны Сеистана, которые потрясают еще сегодня путешественников, возникли из-за жестоких разрушений и кровавой резни. [1158]

Тимуридские тюрки завершали дело, начатое чингизидскими монголами. Тюрки и монголы, или по причине вечного кочевого образа жизни или из-за регулярной системы разрушений, повсюду показали себя как активные соучастники тотального опустошения для которого ввиду географической эволюции центр Азии имеет соответствующие условия. Уничтожая культурные ценности для возрождения степи, они явились на обширной территории планеты, не осознающими свои деяния разрушителями жизни на земле. Тюрко-монголы губили растения, сводили на нет сады, превращали драгоценные источники воды в болота, а плодородные земли в пустыню. Особенно это касается верхнего плато Ирана, где вода и растительность были скудны, где возделываемые с таким рвением сельскохозяйственные культуры не могут существовать друг без друга, где шла вечная борьба за то, чтобы земля оставалась благодатной.

Из Сеистана Тамерлан направился в Афганистан для того, чтобы захватить Кандагар (1383). После трехмесячной передышки в своем благословенном Самарканде, Тамерлан возвратился в Персию, чтобы покончить навсегда с принцем Мазандерана – Эмиром Вали. Тот, проявляя храбрость, защищал каждую пядь своей земли от Атрека до самых лесов; даже ему чуть не удалось захватить однажды ночью лагерь тимуридов, [1159] но в итоге Тамерлан одержал полную победу и овладел Астерабадом, вражеской столицей, где он разрушил буквально все, «даже уничтожил грудных младенцев» (1384). [1160]

Вали бежал в сторону Азербайджана. Тамерлан проник затем в Ирак Аджемию.

Как на это мы указывали, Аджемистский Ирак, Азербайджан и Багдад принадлежали монгольской династии джалаиров, которыми с 1328 г. руководил султан Ахмед Джалаир ибн Увейс. Ахмед являлся типичным монголом благородных кровей, которого сформировала среда в которой он вращался и стал арабо-персидским султаном по примеру сельджуков и хорезмшахов XII в., был «жестоким и коварным деспотом, одновременно, смелым воином, покровителем ученых и поэтов». [1161]

Он пришел к власти, уничтожив старшего брата Хусейна (1382), впоследствии одержал верх над остальными братьями (1383-1384). Когда Тамерлан приблизился к границе, он находился в Султании, являвшейся в то время центром Аджемистского Ирака: султан незамедлительно бежал от войск Тамерлана, который превратил город в свою ставку. [1162]

Ахмед Джалаир скрылся в Таурисе. Тамерлан не стал его преследовать и вернулся в Самарканд через Амол и Сари, где он обычно имел привычку восстанавливать свои силы после каждой военной кампании (1385).

И только в 1386 г. Тамерлан вновь двинул свою армию на Западную Персию и где в течение двух лет он вел военную кампанию. Одной из причин побудивших его начать военный поход, было благое желание, которое неожиданно нашло на него, было подвергнуть наказанию горцев Луристана, ограбивших караван, шедший из Мекки. Он успешно завершил эту карательную миссию во время которой «большинство разбойников были взяты в плен и сброшены с высокой горы». [1163]

Далее Тамерлан пошел в Азербайджан и захватил Таурис. При наступлении войск Тамерлана, Ахмед Джалаир бежал из Тауриса в Багдад. [1164]

Тамерлан обосновался в Таурисе, где провел лето 1386 г., а затем через Нахичевань, отправился на завоевание Грузии. Так как грузины были христианами, военные действия против них позволили Тамерлану придать этой кампании характер религиозной войны. Выйдя из Карса в 1386 г., который он снес с лица земли, он штурмом овладел Тифлисом и взял в плен царя Грузии – Баграта V (который несколько позже был освобожден, потому что сделал видимость, что принял мусульманскую веру). [1165]

Тамерлан вернулся на зимовку в Карабах в степи нижнего течения Куры. Там неожиданно (мы об этом поведаем позже), на него напал его протеже – кипчакский хан Токтамыш, который пересек дербендский пролив во главе сильной армии, для того, чтобы отвоевать у него Азербайджан (начало 1387 г.). На севере Куры разгорелось небывалое сражение. Армия, посланная Тамерланом, вначале потерпела поражение, но затем его сын Мираншах, который прибыл с подкреплением, одержал победу над войском Токтамыша и оттеснил врага на север Дербента. Тамерлан, отличавшийся безжалостностью, когда речь шла о мщении афганцам и персам, на этот раз проявил небывалое великодушие: он выслал всех пленников хану Кипчакии и ограничился почти отеческим порицанием последнего. Тюркский баловень судьбы все еще находился, несмотря ни на что, под влиянием Чингизханидского наследственного права на престол, воплощением которого он видел в личности Токтамыша. [1166]

Обосновав свою ставку на берегу озера Гекчи, Тамерлан пошел на завоевание Великой Западной Армении. Эта страна была поделена между несколькими эмирами тюркского происхождения, принявших мусульманскую веру, и выступив против которых, по сведениям Зафер-наме, Тамерлан объявил, что пошел на священную войну под предлогом того, что тюрки атаковали караван из Мекки. [1167]

За одни сутки он овладел Эрзерумом. Тюркский эмир Тахертен, правитель Эрзинджана тут же подчинился ему: Тамерлан оставил его титулы в неприкосновенности. Затем Тамерлан послал своего сына Мираншаха с армией в Муш и Курдистан против тюркской орды под названием Черная Овца или Кара-Коюнлу, которую возглавлял Кара Мухаммед Турмуш. Сам же Тамерлан ограбил провинцию Муш, а солдаты противника скрылись в труднодоступных горных ущельях.

Завершив завоевание Армении после падения городища Ван, защитников которого он повелел сбросить вниз со скал, Тамерлан направился против государств мозафферидской династии, правившей Фаром (Шираз), Исфаганом и Кирманом.

Мозафферидский принц Шах Шуджа, которого Ибн Арабшах представил нам как образец всех добродетелей (и это при том, что тот, ослепив своего отца, оставил его умирать в подземелье), не так давно был вынужден подчиниться Тамерлану. [1168]

Шах Шуджа незамедлительно признал сюзеренитет завоевателя, предотвратив, таким образом, опасное вторжение в эти страны. Умирая в своей столице – Ширазе, он передал Шираз и Фарс своему сыну – Зейн-аль-Абидину Кирман – другому брату Ахмеду, в то время как за Исфаган и Иезд за право обладания ими в борьбу вступили его племянники – Шах Яхья и Шах Мансур (первому, в конце концов, достался Йезд, второй чуть позже завладел Исфаганом).

Перед смертью Шах Шуджа определил свою семью под покровительство Тамерлана. Несмотря на доверительный тон этого письма (текст которого нам предоставляет Зафер-наме), чувствуется, что Шах Шуджа был полон неуверенности. [1169]

В самом деле Тамерлан тотчас же воспользовался кончиной своего вассала и захватил мозафферидские владения (октябрь-ноябрь 1387 г.). Пройдя через Хамадан, он прямиком двинулся на Исфаган. Мозаффери Каши поспешил передать ему ключи от города; Тамерлан торжественно вошел в Исфаган, а затем устроил стоянку за его пределами. Казалось, что все проходило мирно, как вдруг в одну из ночей жители города убили тимуридских уполномоченных по сбору налогов, а также трансоксианских воинов, оказавшихся на их пути. Тамерлан, придя в бешенство, приказал устроить массовую резню населения. Каждый отряд армии обязан был «вывесить» на обозрение соответствующее количество отрубленных голов. Зафер-наме, официальный рупор Тамерлана, приводит цифру в 70 000 голов, «которые были сложены в кучу за стенами крепости Исфагана и из которых затем воздвигли башни в различных участках города». Сцены кошмарных ужасов, описанных в связи с этим Арабшахом выглядят еще более отвратительными, чем те, о которых повествуют летописцы Чингиз-хана, когда речь шла о кровавых бойнях в Балхе, Герате и Газне в 1221 г. Ведь монголы были простыми дикарями, в то время как Тамерлан относился к образованным тюркам, был большим почитателем персидской литературы, разрушившим цветок иранской цивилизации, набожным мусульманином, приведшим в руины столицы мусульманского мира. [1170]

Превратив Исфаган в оссуарий, Тамерлан двинулся на Шираз, откуда сбежал мозафферидский принц Зейн аль-Абидин. Приведенный в ужас город старался угодить Тамерлану, который устроил там свою стоянку. Мозафферид Кирмана – Шах Ахмед и мозафферид Йезда – Шах Яхъя, дрожа от страха, «склонились, чтобы поцеловать царский ковер». Тамерлан, учтя их раболепность, оставил в распоряжении первого – Кирман, второго – Фарс. Наиболее искуссные ремесленники Шираза были отправлены в Самарканд, чтобы еще больше украсить столицу тимуридов. [1171]

Как мы это увидим, Тамерлан был вынужден в тот период вернуться в Самарканд из-за вторжения хана Кипчакии в Трансоксиану (конец 1387 г.). В Персию он возвратился только в 1392 г. и начал войну, которая продолжилась пять лет (1392-1396). Театром военных действий он избрал Мазандеран в период своей первой военной кампании. Он отвоевал Амол, Сари, и Мешхедхиссар у местного правителя Сейидов, проложил дороги в нетронутых густых девственных лесах края и приложил усилия для того, чтобы обратить в ортодоксальных суннитов шиитское население, постоянно прибегавшего к пережиткам исмаилитов. [1172] Проведя зимовку в Мазандеране, он вернулся в Луристан через Нехавенд, и где он сурово расправился с закоренелым бандитизмом лурчан в Луре, затем в Дизфуле и Шустере, далее он усмирил восставших мозафферидов.

Фактически после ухода Тамерлана один из мозафферидских принцев, отличавшимся по сравнению с другими своей энергичной деятельностью, Шах Мансур устранил последних и в противовес Тамерлану укрепил в свою пользу наследные владения. Он лишил зрения своего кузена Зейн аль-Абедина, обязал брата Яхъю уйти из Шираза в Йезд, завладел Ширазом, который он сделал столицей и взял Исфаган. Вероломный, как и его сородичи, он отличался активностью, энергией, необычайной отвагой и осмелился оказать сопротивление Тамерлану. В апреле 1393 г., после того как Тамерлан осуществил объединение армии в Шустере, он пошел на Шираз. По пути в начале мая он захватил крепость Калайи-Сефид, которая считалась неприступной. Мансур вышел к нему навстречу и ввязался в жестокий бой в окрестностях Шираза. Благодаря личной храбрости мозаффериду удалось расстроить ряды трасоксианской гвардии, проникнуть к стоянке Тамерлана и нанести последнему два удара мечом, самортизированных прочной каской Тамерлана. Но в итоге Мансур был умерщвлен, его голова была разрублена на две части юным сыном Тамерлана – Шахрохом, которому было семнадцать лет, который бросил голову врага к ногам своего великого отца (май 1392 г.). [1173]

Возвращение Тамерлана в Шираз было триумфальным. Ему отдали все сокровища древнего города и он получил громадную военную контрибуцию. Зафер-наме красочно описывает это событие: «Целый месяц прошел в празднестве и удовольствиях. Играла музыка, звучали арфы, доброе красное вино Шираза наполнялось в золотые кубки руками самых прелестных красавиц города». Оставшиеся в живых мозаффериды – Шах Ахмед, принц Кирмана и Шах Яхъя – принц Йезда, с раболепной покорностью предстали перед завоевателем, но некоторое время спустя Тамерлан казнил почти всех членов семьи и отдал их владения своим подчиненным. [1174]

Ученые, искусные ремесленники и художники Фарса были переправлены в Самарканд, город, который Тамерлан решил превратить в столицу Азии.

В июне 1393 г. Тамерлан из Шираза направился в Исфаган и Хамадан, где он устроил свою ставку, а затем приступил к завоеванию Багдада и Арабского Ирака, принадлежавших султану Ахмеду Джаелаиру, последнему представителю монгольской династии Джалаиридов. В начале октября он прибыл к подступам Багдада. При приближении Тамерлана Ахмед Джалаир бежал на запад. Он едва не попал у Карбелы в плен Мираншаху, который пустился за ним в погоню, но ему удалось ускользнуть от преследователей и скрыться в Египте, где он был принят мамелюкским султаном Баркуком. Тамерлан вошел в Багдад без боя. По восторженным записям Зафер-наме следует, что «Татарские отряды ворвались в Ирак подобно полчищам муравьев и саранчи, они заполнили селения со всех сторон, грабя и опустошая все на своем пути. Тамерлан провел три месяца в Багдаде для восстановления сил, «отдыхая в загородных виллах на берегу Тигра».[1175]

Далее Тамерлан пошел на север. По пути он захватил цитадель Текрита и напал на укрепленные замки Курдистана и Диарбакира. В этой военной кампании он потерял своего второго сына Омара Шейха, убитого стрелой у малого курдского форта (февраль 1394). [1176]

Тамерлан захватил Мардину после тяжелой осады (март 1394), [1177] а также Амид. В последующем он двинул свою армию на Великую Армению, изгнал из этого края Муши тюрка Кара Юсуфа, предводителя орды Черной Овцы (Кара Коюнлу). Пройдя Ван, он пошел войной на Грузию (конец 1394 г.).

В то время как Тамерлан, как мы это увидим, в 1395 году через Кавказ пошел войной на кипчакского хана в Южной России, грузины нанесли поражение третьему сыну – Мираншаху, который взял в осаду Алинджак около Нахичевани. [1178]

Когда Тамерлан возвратился на Кавказ в 1399 г., он отомстил, опустошив Кахетию (Восточная Грузия). Он еще раз отомстил весной 1400 г., когда пошел на Тифлис, оставив один гарнизон в городе, он полностью разрушил страну в то время, как царь Георгий V скрылся в горах. В 1401 г. Тамерлан все-таки предоставил охранное свидетельство Георгию V на условиях выплаты подати. Тем не менее, он вернулся в 1403 г. для того, чтобы разорить страну, разрушил 700 поселений, уничтожая жителей, снося все христианские церкви Тифлиса. [1179]

Нашествие чингизханидских монголов в XIII в. было менее жестоким, так как известно, что монголы были просто дикими людьми и прибегали к убийству только потому, что в течение долгих веков разбой являлся составной частью инстинктивного поведения кочевых пастухов по отношению к оседлым земледельцам. Тамерлан присовокупил к этой жестокости вкус убийства с привлечением религиозного ритуала. Он умерщвлял, прибегая к религиозному состраданию, упоминаемого в Коране. Он представлял синтез, что без сомнения, недоставало истории, монгольского варварства и мусульманского фанатизма. Это был высший этап вековой потребности к убийству каким являлось убийство, совершаемое во имя абстрактной идеологии по зову долга и священной миссии.

Последние сопротивления тимуридской власти в Иране возглавлялись бывшим султаном Ахмедом Джалаиром, а также тюркским предводителем Кара Юсуфом, эмиром Черной Овцы. Известно, что в декабре 1393 г. и январе 1394 г. Ахмед Джалаир, изгнанный Тамерланом из Багдада, скрылся в Египте у султанского мамелюкского султана Баркука. Получив помощь от Баркука, Ахмеду Джа-лаиру удалось вернуть Багдад в этом же 1394 г. после ухода тимуридской армии. В связи с тем, что Тамерлан был занят своими военными делами в другом месте, Ахмеду Джалаиру удалось удержаться в Багдаде отчасти при содействии эмира Черной Овцы – Кара Юсуфа до лета 1401 г. Когда же Тамерлан вернулся из Арабского Ирака, Ахмед Джалаир вновь сбежал к мамелюкам, но его военоначальники решились защищать Багдад. 10 июля 1401 г. Тамерлан захватил город. Защитники города оборонялись с отчаянной энергией. Месть Тамерлана была крайне жестокой. Великий завоеватель, который семь лет назад отнесся к Багдаду с некоторой снисходительностью, на этот раз приказал подвергнуть город беспощадному разбою. Каждый воин был обязан принести отрубленную голову жителя города, как об этом свидетельствует Шараф ад-Дин, а по данным Ибн Арабшаха, даже две головы. [1180]

Надо было обладать расчетливым умом, чтобы в такой кровавой переделке суметь сохранить некоторых высокообразованных людей, как это сделал Тамерлан, и даже предоставить им особые почетные условия для творчества. За исключением вышеназванных людей, все население было казнено, так же как уничтожены все строения, за исключением мечетей. Ибн Арабшах приводит цифру в 90 000 казненных. Июльская жара под ясным иракским небом сделала свое дело: горами нагроможденные трупы разлагались, становясь причиной эпидемий, заставившие принять меры к отступлению.

В период войны между Тамерланом и Османским султаном Баязидом, о которой мы расскажем ниже, упрямый Ахмед Джалаир воспользовался сложившейся ситуацией, чтобы еще раз вернуться в Багдад, но он быстро потерпел поражение и был изгнан своим бывшим союзником – Кара Юсуфом, предводителем орды Черной Овцы. Сам же Кара Юсуф был изгнан при ответном наступлении тимуридской армии под командованием Абу Бекра, внука Тамерлана (1403). Кара Юсуф и Ахмед Джалаир нашли убежище в Египте, откуда они вернулись только после смерти Тамерлана. [1181]

Известно, что в 1376 г. Тамерлана посетил в Самарканде Чингизханид по линии Джучи, по имени Токтамыш, который обратился за помощью в борьбе против своего сюзерена Урусхана, хана клана Белой Орды, который, как мы знаем, правил на севере нижнего течения Сырдарьи в степях Сарысу и у предгорий Улутау. [1182]

Как мы на это уже ссылались, нам неизвестно, был ли Токтамыш племянником или просто дальним родственником Урусхана. [1183]

Весьма довольный тем, что к нему обратился чингизханидский принц, который мог ему помочь в осуществлении его планов, Тамерлан, как нам известно, отдал последнему города Отрар, Чабран и Сыгнак на северном берегу среднего течения Сырдарьи у границ степей Белой Орды. Дважды Токтамыш был изгнан из этого небольшого владения ханом У русом и каждый раз он обращался к Тамерлану в Самарканде. Как свидетельствует Зафер-наме, Урус потребовал его экстрадиции. Проигнорировав эту просьбу, Тамерлан пошел на защиту линии Сырдарьи. Он одержал победу над Урусом между Сыгнаком и Отраром и оттеснил последнего в степи (начало 1377 г.). [1184]

Урус скончался в том же году и его поочередно сменили на троне сначала Тохтакийа, а затем – Тимур-мелик. Когда Тамерлан вернулся в Трансоксиану, Тимур-мелик еще раз одержал победу над Токтамышем. И вновь Тамерлан вернул ему власть в Сыгнаке, прислал ему подкрепление при помощи которого Токтамыш застал врасплох своего врага, который проводил зимовку в уезде Каратал, о котором говорится в Зафер-наме, [1185] и одержал решительную победу, позволившей Токтамышу встать во главе Белой Орды (зима 1377-1378). [1186]

Если верить летописи Зафер-наме, Токтамыш до того времени не проявил, кажется, личных достоинств и возвышение которого произошло только благодаря Тамерлану. Но став ханом Белой Орды он, кажется, напротив, неожиданно проявил невероятную активность. Как только он стал пред